Коронованный во тьме

Лёва откинул голову назад и подавил сладкий зевок. Пряный ветерок, пока ещё нежный и прохладный, — удивительно всё же пахнут ветра в томный конец весны, шаловливо дунул в лицо. Лёва поморщился, небрежным движением руки откинул назад упавшие на лоб волосы. Покачал головой и задумался. Князь Александр опаздывал. Лёва поглядел по сторонам. За пределами беседки царила тишина холодного сада — особенный, зачарованный мир. Всё так же глухо шелестела листва, где-то плескались фонтаны, лениво пели птицы. Лёва потянулся и взял двумя пальцами крупную виноградину. Гроздь блестела в пастельном вечернем свете как россыпь драгоценных камней. Он надкусил ягоду, с некоторым недоумением ощутил на языке привкус свежей сладости и рассеяно облизал губы. — И стоило стращать меня опозданием, если у нас целая ночь впереди и можно опаздывать сколько душе угодно. Лёва с удовольствием разулся (модные штиблеты нестерпимо жали) и забрался с ногами на диван. Нет, соблюдать абстрактные приличия решительно невозможно, когда вокруг царит такой волнующий вечер! И тут же, чтобы не потерять и не забыть, он принялся набрасывать особенно лирический стих прямо на белоснежной салфетке. Вечер пьянил как особое вино из коллекции бессмертного князя. Любовь стекала капля за каплей по венам, а чудесная красота сонливого сада вызывала радостное восхищение. Поэт улыбался, зачеркивая быстрыми штрихами четвертую строчку. Нельзя сердиться на отсутствие острых рифм, когда всё вокруг дышит нежностью и тишиной, а память останавливается на блеске знакомых глаз и аристократическом наклоне головы, чуть-чуть, так, чтобы тонкая прядь очерчивала контур лица. Послышались быстрые шаги, и в беседку вошёл князь Александр. — Прошу меня извинить, — быстро проговорил он. — Как назло навалилось множество важных дел. Лёва поднял на него глаза и насмешливо повёл бровью. — Имейте в виду, ваше сиятельство, в следующий раз я трижды подумаю, прежде чем принять ваше приглашение провести вечер вместе. Князь рассмеялся и, поймав Лёвину руку, обжёг кожу ледяным поцелуем. — Что ж, это будет справедливо. Он опустился на узкий диван рядом с поэтом и взял со столика бокал. — Сегодня просто замечательный вечер, — доверительно сообщил Лёва, когда князь с улыбкой поднял тост и отпил маленький глоток. — Ты и представить себе не можешь, как я счастлив. Мне хорошо тут. Так тихо, поэтично… так пьяно. Я хочу быть тут вечно. И если судьба возьмется исполнять мои желания, то я попрошу ещё одно: чтобы твои дела оставили тебя в покое, и ты был рядом со мной. — Я и так рядом с тобой, — князь улыбнулся и невесомо поцеловал поэта в висок. — Весь этот вечер, и ночь, ты ведь сам скоро заявишь, что ночь почти летняя и спать в это время — грешно. И целую вечность. Если ты этого захочешь, конечно. Лёва мягко подвинулся к нему и примостил голову на узкое плечо. — Очень хочу, — с необыкновенной серьёзностью ответил он. — Очень… Погляди, как ярко горят звёзды. Кажется, весь сад залит их мерцанием, будто складки шёлка, или серебристо-белая лава, разбросаны по листве и широким дорожкам. Так красиво. Но как-то чересчур холодно и невесомо, и похоже на сказку. Рука князя ласково обняла поэта за талию. Сейчас Александр очарован этой красотой, сейчас он в добром расположении духа. А значит можно смело любить его, проявлять откровенность и всячески пользоваться моментом. Это время — одно на двоих — прекрасно ещё и тем, что Лёва волен делать, что хочет, всё ему сойдет с рук. Князь будет мягко усмехаться, качать головой, называть поэта сущим ребенком… Но это не изменит главного — его очарование настолько велико, что даже неприступный Александр не устоит от искушения слушать его весёлые речи и тихо любоваться красивой живостью черт. — Да-да, ты прав, — князь сделал ещё глоток и смерил Лёву долгим, пронзительным взглядом. — За тебя, любовь моя… Не могу не согласиться, сейчас сад — просто чертог полупрозрачных фей, могущественных эльфов и тонких, болотных духов. — Я будто бы вижу неясные силуэты древесных нимф между деревьев, — мечтательно проговорил Лёва, вглядываясь во тьму. — Они смотрят на меня широко раскрытыми глазами, и все в венках из полевого разнотравья, босые, в лёгких белоснежных платьях. Ему льстило внимание князя. Было хорошо и жарко, в душе всё мешалось, вино бросалось в голову и хотелось сорвать с холодных губ Александра первый (и, он смеял надеяться, что не единственный) поцелуй. — Ты уверен, что это не русалки? — с удовольствием подхватил это подобие словесной игры князь. — Они, знаешь ли, очень похожи. Погонишься, а потом ищи тебя среди трав, и никто не даст гарантии, что жив останешься. Лёва хмыкнул и потёрся щекой о плечо князя. — Мои красавицы — духи, — уверенно объяснил он. — Среди них есть и невинные жертвы, и убитые селянки, и самоубийцы, и обманутые невесты, так и не ставшие женами. Они злы на мужчин и попытаются убить меня: заманят в свой хоровод и заставят плясать до упаду, одурманят запахом трав и утопят в болоте, или же вечно заставят блуждать по волшебному лесу. Но я спою особую песню и выпью целебный отвар из подлунных цветов. Затем надрежу запястья и напою кровью землю. Я невиновен. Они не тронут меня. Я пройду между ними, погляжу в их печальные лица. И вернусь. Они не смогут иметь надо мной власти, ведь я не хозяин своему сердцу. Оно принадлежит моему бессмертному князю… Взгляд Лёвы затуманился, стал чересчур уж томным. Губы слегка открылись, и язык лихорадочно облизал их. Князь усмехнулся и погладил его по щеке отрезвляюще холодной ладонью. — Одна из них попросит тебя освободить её из рабства тени и холода, — насмешливо заметил он. — И ты выполнишь её просьбу, всё же в тебе много истинно рыцарского благородства. Она станет свободной и превратится в белую лису с золотыми глазами. А ты будешь бродить меж деревьев тоненькой тенью — хрупкий, златокудрый, с горящими глазами и венком полевых васильков вокруг головы. Я буду выходить в сад лунными ночами и звать тебя. Ты покажешься между деревьев, махнешь мне рукой и скроешься с тихим смехом. Ты будешь петь где-то вдали, и я пойду за тобой, ибо, видит Бог, и я готов присягнуть, что никто и никогда не имел такой власти надо мною, как ты… Ты заманишь меня в чащу своим пением и смехом, а может, меня привлечет и твоё тонкое тело, окутанное молочно-белым шелком рубашки. Я — князь Тьмы, Лёва. Тебе не обмануть, не погубить меня, не отнять у меня души или сердца. Я дам тебе поиграть в эту ритуальную пляску, в сладкую и опасную игру. Дам — а затем поймаю тебя… У Лёвы перехватило дыхание. Он подался вперед, почти ткнулся носом в щеку князю и игриво прошептал в самое ухо: — Поймаешь? Да, наверное да. А дальше поцелуешь, ты должен мне этот поцелуй… А может и не только поцелуешь. Я хочу быть твоим, пусть мы и принадлежим к разным народам. Поэтому, ты будешь обладать мною, это так же верно, как и то, что ты меня любишь. Это будет странная, жаркая ночь, освещенная стыдливыми звёздами и остро пахнущая, как благовониями, запахами колдовских трав… Ну что же, мой князь, я зову тебя за собой. Иди за мной. Поймай меня! И он с громким хохотом выскочил из беседки, бросившись в сторону чёрных деревьев. Через пару шагов Лёва, конечно же, обернулся. Всё-таки, как ни крути, а участие князя в его новой игре было необходимо. Александр стоял возле беседки, и даже с такого расстояния Лёве было хорошо видно, что глаза князя мерцают во мраке жадным огнём. Поэт улыбнулся и протянул руки к князю. Он плавно изогнулся, совсем так, как по его представлению должна была двигаться лесная нимфа, заманивая путника в свои сети. Неспешное движение рук вдоль тела, закушенная губа, и желание, распаляющееся горячей, словно от особо крепкого алкоголя, волной по всему телу. Сейчас это било дрожью насквозь всё его существо, и Лёва задыхался, но одновременно и мёрз, и совершенно по-детски радовался своей задумке. Веточки и маленькие камни больно кололи ноги. Лёва остановился всего на минуту — удостовериться, что князь действительно гонится за ним по пятам. Он не питал иллюзий — бессмертный князь нагонит его в мгновение ока, но пока он таился, разрешал оставлять себя позади, тешился этой игрой. Он был хищником, а Лёва — жертвой. И пускай, поэт твёрдо знал, что князь и пальцем его не тронет, однако понимание внушало некую долю страха и заставляло мороз пробегать по коже. Лёве пришлось снова обернуться. Вокруг было поразительно тихо — Александр затаился и ждал. Значит, игра перешла во вторую фазу. Поэт не мог унять гулко бьющегося сердца — он шагал по лезвию ножа, балансировал над опасной гранью. Да, он любил Александра, любил почти до безумия, но кто знает, насколько глубока природа бессмертия и насколько опасно дразнить вечерами хищника?.. И всё же, Лёве было как никогда интересно. Он чувствовал в себе дикую смесь страха и вожделения, любопытничал, двигаясь вперёд наугад, давая поймать себя. Поэт обернулся, задумчиво сорвал белый цветок… И вдруг увидел прямо перед собой князя. Его фигура, высокая, овеянная, как ночной вуалью, ореолом мощи и ужаса, проявилась из тьмы слишком внезапно. Лёва не успел ничего сделать, не успел даже подумать. Его резко толкнули в плечи и опрокинули на спину, в душистый ковер разнотравья. Александр не ставил перед собой цели навредить поэту, он и толкнул-то, вероятно, едва шевеля пальцами. Но у Лёвы засаднило в груди. Он был почти уверен — останутся отметины. Князь полностью подмял его под себя, как дикий зверь, поймавший свою глупую добычу. Он сдавил чужие руки в районе запястий, не оставляя и возможности шевельнуться. Морозное дыхание смерти обдало разгоряченную кожу. Лёве стало больно и уже более страшно, чем весело. Он чувствовал возбуждение Александра, чувствовал его желание идти до конца, желание, больше похожее на слепую, ужасную жажду. И поэт уже не осознавал, в какую минуту он принялся судорожно биться в руках Александра, когда его сердце готово было просто остановиться от близкого соприкосновения с этой необузданной мощью. — Тише, — князь отпустил его моментально, а затем обнял, совершенно невесомо, притянул к себе, и принялся качать на руках, как ребенка. — Тише, моё сердце. Не бойся, я не причиню тебе вреда. И Лёве стало очень спокойно. Он мгновенно принял слова князя и его самого. Поэту сделалось стыдно за свой недавний испуг, он верил князю бесконечно — это единственный случай, когда он вообще кому-либо верил. — Я люблю тебя… — на выдохе прошептал он, а Александр покрывал мелкими поцелуями его лицо и шею. Лёва рассмеялся и шутливо оттолкнул его от себя, а затем резко обвил руками нежную шею. Как-то само собой вышло, что родившийся глубоко внутри жар распалился с новой силой и полился наружу, заискрил на кончиках пальцев. Лёва закинул ногу на бёдра князя и хрипло, тяжело задышал, подставляясь под его поцелуи. — Ну-ка, перестань, — услышал он щекочущий голос где-то рядом с собой. — Ты слышишь меня? Перестань. Ты уже едва контролируешь себя. Лёва поглядел в серьёзное лицо Александра и состроил обиженную гримасу. — Ты мне обещал, — сбивчиво прошептал он. — Пожалуйста. Я хочу быть с тобой. Я люблю тебя. Пожалуйста… Люби меня. У Лёвы был совершенно безумный взгляд, расширенные зрачки и до неприличия просящий голос. Он не мог больше ни сдерживаться, ни контролировать себя. Князь был близок к этому. Только нечеловеческая выдержка и серьёзное отношение к правилам сдерживали его. Александр подул ему на лоб и легко отстранился. — Ты сведешь меня с ума, Лёва. Но не поддавайся желаниям тела. Нам нельзя. Терпи, немного осталось. С губ Лёвы сорвался обиженный стон. Князь Александр одним рывком поднял его с земли и поставил на ноги, заботливо отряхнул одежду, вытащил из волос стебельки растений. Разгоревшееся было пламя утихло, оставило за собой вину, да горчащее сожаление. — Я люблю тебя, — ласково прошептал князь, наклоняясь близко-близко к поэту. — Потерпи во имя нашей общей вечности. Обещаешь? Лёва по-детски вздохнул и вынужден был согласиться. — Из тебя получился бы удивительно прекрасный дух, — произнёс доверительно князь, поглаживая Лёвины плечи. — Я околдован тобою, я, древний князь Тьмы, порою готов преклониться перед тобою, смертное существо… Опять босиком бегаешь? Лёва лукаво улыбнулся и показал ему язык. — Эта обувь ужасно жмёт мне, — сразу же посетовал он. — Я всё детство бегал без обуви. Мне так нравится больше. — Ты можешь поранить ноги, — возразил ему князь. — Нам лучше вернуться в беседку. Как ты на это смотришь? И они пошли, однако, не спеша, будто нарочно смакуя каждое мгновение. Пальцы князя переплелись с Лёвиными, они не глядели друг на друга, но улыбались счастливо и влюблённо. — Твоя красота сводит меня с ума, — подвёл итог Александр, когда они оказались в окутанной жёлтым светом беседке. — Ты весь идеален, всё в тебе совершенно. Твои черты, кисти рук, волосы, словно лучший восточный шёлк. А эта линия губ, одновременно непокорная и капризная, властная и податливая?.. Я люблю твои глаза, смех и жизнь в их отражениях. Люблю, моё сердце. Я хочу, чтобы для меня написали твой портрет. Хочу запомнить тебя совершенным ребенком, каков ты сейчас. Ты — моё божество, ты будешь править моим народом… Ты согласен позировать для портрета? Лёва опять усмехнулся и быстро кивнул головой. Его лицо всё ещё горело от легких прикосновений князя, тот сопровождал свою речь жестами, полными совершенно интимной ласки. — Ты искушаешь меня? — быстро спросил он, бросая взгляд из-под длинных ресниц. — Вовсе нет. Только себя. И Александр рассмеялся, одновременно горько и весело. Лёва в бессчётный раз за вечер вздёрнул брови и отпил из бокала вино, озадаченно покачивая головой. С минуту они сидели в тишине. Ночная жизнь подлунного мира убаюкивала, каждому надо было подумать о чём-то своём. Лёва ловил на себе быстрые взгляды князя, истинную эмоцию в которых отгадать было просто невозможно. Создавалась крайне странная ситуация — печальное, но обычное следствие внезапно вспыхнувшей страсти. Поэт сам толком не мог объяснить, откуда в его голове взялась эта суматошная идея про нимф, исполненная прямо вакхическим мотивом. — Мне нужно поговорить с тобой. Лёва усмехнулся, но поглядел в сдержанное, даже суровое лицо князя, и веселье прошло само собой. Александр сидел перед ним на диване, закинув ногу на ногу. Вид у него был такой, словно он только что о чём-то долго и мучительно размышлял. — Я тебя слушаю, — Лёва подошёл ближе и заглянул в тёмные печальные глаза. — Что с тобой? — Ты меня любишь? Лёва ожидал услышать всё, что угодно, но только не это. Это было странно, и даже смешно, и как-то мучительно неприятно. Он прищурился и проговорил как можно более обвиняющим тоном: — А сам ты как думаешь? Александр неодобрительно поднял бровь. — Люблю, — поспешно согласился поэт. — Но ты же и так это знаешь… Ты ведь можешь это видеть. Да? Князь Александр сделал вид, что последней фразы не существовало. — Не бери в голову, — быстро сказал он. — Это была так, формальность. А сейчас будет серьёзно. Лёва поставил бокал на стол и игриво вытянулся в струнку. — Слушаю, затаив дыхание, мой владыка. Князь потёр лоб и беспомощно покачал головой. — Дитя малое. И пока Лёва обдумывал эту фразу, давил неуместную улыбочку и заменял её на обиженное выражение, князь приблизился к нему вплотную. Обжигающие холодом руки Александра взяли ладони поэта в свои. Князь медленно опустился на колено и поглядел в глаза Лёвы медленным, немигающим взглядом. — Я хочу вечность видеть тебя рядом с тобой. Я люблю тебя, моё сердце. И если ты любишь меня, если признаёшь мою природу и мой мир, если хочешь неразлучно проходить эпоху за эпохой вместе со мной, то я вправе спросить тебя. Итак, любовь моя, согласен ли ты стать моим мужем и править со мной бессмертными народами до скончания веков? Лёва моргнул раз, другой, медленно осознавая сам смысл и серьёзность сказанных слов. Затем как-то слишком весело улыбнулся и чересчур быстро кивнул. Торжественность столь важного для князя ритуала была разрушена окончательно и бесповоротно. Но Александр, кажется, не сильно расстроился. — При нашей первой встрече я предложил тебе поискать другого консорта, — смущённо хмыкнул Лёва, обнимая князя. — Скажи, это сейчас судьба так надо мной пошутила? Князь медленно отвел Лёвину руку и прохладное тонкое кольцо старинной работы скользнуло ему на палец. Александр на секунду остановился, а затем горячо поцеловал тёплую подрагивающую ладонь. — В следующий раз заречёшься считать себя недоступным божеством, — с мстительным теплом в голосе произнёс он. — А если забудешь, так я тебе напомню, что ты, в конечном итоге, стал мужем того самого чешского князя, от которого когда-то пытался отделаться, как от нудного бакалейщика. Лёва тихо рассмеялся, проводя носом по щеке Александра. Руки князя приятно холодили кожу, от этих объятий было жарко, от множества ненужных мыслей перебивало дыхание. Они простояли какое-то время, прижимаясь друг к другу, молча, наедине с тишиной и друг с другом. Поэт тихо посмеивался над собой и создавшейся ситуацией, но в душе искреннее желал, чтобы этот момент продлился как можно дольше. — …Ваше сиятельство, посол ждёт второй час и уходить не желает — очень уж настаивает на встрече. Князь стиснул зубы и тихо заворчал, но сделал это скорее для Лёвы, картинно не желая скрывать своего раздражения. Поэт мягко отстранился и с ногами залез на диван. — Иди, владыка, — усмехнулся он. — Государственные дела не ждут. А я подожду. Князь Александр неодобрительно покачал головой, а затем поцеловал на прощание его руку и удалился. Лёва пробовал писать было стихи, но сердце гулко стучало в груди, и мысли не шли. Он рассеянно налил себе ещё вина, которое оказалось довольно крепким, и вскоре заснул, убаюканный пением шекспировски-майской ночи.

***

— Ты спал так крепко, что я не захотел тебя будить, — ласково заметил князь Александр, когда зевающий Лёва появился на террасе. Поэт рассеянно кивнул и опустился на предусмотрительно подвинутый князем стул. Холодный утренний ветер уронил прядь волос ему на лицо. Лёва вздрогнул, попытался удержать открытыми мутные глаза, огляделся по сторонам и взял нетвёрдой рукой чашку с кофе. — Мне жаль, — пробормотал он, делая большой глоток. — Что же, раз ты и так уже не лучшего мнения обо мне и моем умении вести себя в обществе… Может ты перестанешь смотреть на меня так укоризненно? Я чувствую себя так, будто не спал добрую тысячу лет. Князь Александр украдкой хмыкнул и потрепал Лёву по щеке. — Вижу, — просто заметил он. — А ну, просыпайся. У нас целый день впереди. Лёва сделал ещё один глоток, и его взгляд несколько прояснился. — Что ты имеешь в виду? — настороженно поинтересовался он. На лице Александра появилась настолько довольная улыбка, что поэт невольно от него отодвинулся. Вместе со стулом. — Как ты думаешь, о чём стоит поговорить после обручения? — мягко начал князь. — У меня лично два варианта: любовь и грядущая свадьба. — И вторая тема тебя волнует сильнее? — Именно. Лёва негромко хихикнул и подавился кофе. — Я буду крайне тебе признателен, если ты не станешь нелепо погибать до свадьбы, а вместо этого попытаешься соответствовать своему статусу, — изящно поморщился Александр. — Итак, слушай. Как и всё, свадьба у нас подчиняется особым законам, крайне отличным от того, к чему ты привык. В каком-то смысле, это напоминает несколько эксцентричный языческий ритуал… Ты же не будешь против кровосмешения? — Против чего?! Князь прицокнул языком и картинно возвёл глаза в небо. — В общем, считай, ты предупрежден, — буднично отметил Александр. — И у тебя даже есть время к этому привыкнуть. Это даже хорошо, если так посмотреть. Лёва кашлянул. — Кажется, я догадываюсь, почему ты сначала делаешь предложение, а потом приоткрываешь завесу тайны о свадебных ритуалах, — смазано проворчал он. — Ну-ну, продолжай. — Сама свадьба будет совмещена с твоей коронацией, — продолжил князь. — Долго рассказывать я не буду, иначе ты заскучаешь. Клянусь тебе, никаких неожиданных аспектов не упущу. Твою безопасность я гарантирую, никто тебя не тронет, никого вид твоей крови из себя не выведет. — А для чего это? — не удержался Лёва. Князь сделал вид, что не заметил как его перебили. — Это символ, — ровно пояснил он. — Кровью омываются кольца и чертятся символы вечности на ладонях. Альфа и Омега, Лёва. Неужели не слышал? В ваших святых книгах это означает Начало и Конец всего, что, в принципе, так и есть. Мы с тобой — начало и конец нашей любви, её средоточие, мы же — начало и конец вверенной нам власти. Ты понимаешь всю важность этого? Лёва медленно кивнул головой. — Насколько я помню, ты говорил про клятвы в вечной верности, любви… — Примерно так, — усмехнулся князь Александр. — Во всяком случае, про верность ты запомнил. Учти, это действительно крайне серьёзно. Не хочется говорить с тобой на подобные темы, но я вынужден предупредить — этот обет скрепляется кровью, и его нарушение пошатнёт равновесие Бытия. — Хороши у вас гарантии, — задумчиво протянул Лёва. — Это поэтому ходит слух, что у вампиров одна пара на всю жизнь? — Вот проживёшь со мной бок о бок хотя бы тысячу лет, тогда и поговорим. Они переглянулись и одновременно хмыкнули. — Так вот, — князь оставил попытки казаться серьёзным и заговорил более оживлённо. — Помимо всего этого, хочу сразу заметить, что традиционное празднование свадьбы у нас не практикуется — радоваться может лишь смертное существо, окруженное иллюзиями счастья и сказочности своего существования. А нам с тобой до скончания века потом под одной крышей жить и делить супружеское ложе. — И, как я понял, трон тоже, — обречённо подсказал Лёва. — Ты, конечно, страшные вещи говоришь, Александр, но, согласись, я в этом деле не худший из вариантов, а? Князь окинул его долгим взглядом, затем протянул руку и коснулся ладонью Лёвиной щеки. — Лучший из всех возможных, — серьёзно подтвердил он. — Никто ещё не имел такой власти надо мною, не превращал в раба собственного сердца… Всё, Лёва, я умолкаю. Ешь свой завтрак, он и так уже остыл. Нет, ты хуже любого ребенка, клянусь тебе вечностью этого бытия! Ешь. Лёва мученически возвёл глаза в светлое небо, кинул на неумолимого князя испепеляющий взгляд, для вида пощипал круассан и взялся за омлет. — Не возись долго, — предупредил его Александр. — У нас меньше получаса, а потом придется заняться твоими подвенечными одеждами. — Святая дева! Час от часу не легче… Надеюсь, я трагически не сойду с ума сразу, как это увижу.

***

— Святая дева! Скажите мне, что я сплю! Князь Александр оценивающе оглядел поэта и счёл нужным заметить: — Тебе не кажется, моё сердце, что произносить столь часто святые имена в доме князя Тьмы слегка неэтично? Лёва резко обернулся к нему, намереваясь, видимо, убить бессмертного взглядом. — Если уж наряжаешь меня в нечто подобное, будь готов к подобному! Князь с минуту просто разглядывал его возмущённо полыхающие глаза, сведённые на переносице брови и искривленную капризным упрёком линию губ. — Ну и что ты взъелся на это одеяние? — мягко поинтересовался он наконец. — Это же просто ритуальные одежды. Ничего больше. Лёва скосил глаза на зеркало. Что же, достойный пример жениха Дракулы… Длинное подобие тёмной тоги прикрывало винную блузу, туго перетянутую на талии широким поясом с крохотными алмазами, отчего даже дышалось с трудом. Брюки были сделаны из тончайшей кожи, так что Лёва смущался самого себя. Поверх подобием драпировки спадал объёмный плащ из чёрного бархата, отороченный светлыми мехами. Он опускался до самой земли, плотно окутывая Лёвину фигуру. Средневековый длинный капюшон ложился несколько изящно, по его краю шёл роскошный узор, напоминающий то ли кружево, то ли символическое шитье. Невольная аналогия с одеждами кельтских правительниц слегка напрягала поэта. По краю плащ также был изукрашен причудливыми письменами, но Лёва уже не обращал на это внимание. «Глаза б мои этого не видели», — поддавшись порыву, заключил он. — Послушай, — князь сделал неуловимый знак портнихе и приблизился к Лёве. — Я понимаю, что тебе непривычно носить всё это… — Ты хоть знаешь, как жмут эти сапоги? — громко возмутился Лёва. — У меня останутся мозоли от этих ремней! — А ты не затягивай их так туго, — доверительно посоветовал князь. — На все церемонии я ношу то же самое. И ты будешь. Так надо, Лёва. В конце концов, тебе очень идёт… Рукав не тянет? — Слегка, — признался Лёва. — Я не знаю, чем ты будешь расплачиваться за эти ритуалы и традиции, но без этого я просто тебя не прощу. А если мне сердце откажет? — Это мы ещё обсудим, — хмыкнул Александр и, жестом подозвав портниху, отвернулся, чтобы сказать что-то слуге. Тот вышел, однако вернулся довольно быстро и, отыскав глазами князя, кивнул ему головой. Тут же в комнату внесли небольшой ларец из янтарно-желтого дерева с затейливой резьбой поверху и поставили на низенький столик. Лёва наблюдал то за ними, то за довольным лицом князя, и любопытство распирало его. — Подари мне этот вечер, — вдруг лукаво заметил он. — Только без отлучек по важным делам, хорошо? И вот тогда я тебя точно прощу. И даже надену это без пререканий… Ай! Князь Александр обернулся и наткнулся на обиженный взгляд Лёвы, совершенно детский, слегка удивленный, будто бы ему пообещали какую-то сладость, но вместо этого щелкнули по носу. — Она уколола меня! — возмущённо объявил он. Князь проглотил смешок и состроил скорбную гримасу. — Это ужасно, — трагическим тоном произнёс он. — Я обязательно разберусь с ней, прямо сейчас. И обернувшись к портнихе, добавил: — Dobrá práce. Příště si vezměte větší jehlu. (Хорошая работа. В следующий раз возьмите иглу побольше). Портниха кивнула и удалилась, а Лёва со вздохом облегчения наконец-то опустился на первый попавшийся стул. — Опять что-то ужасно секретное, и не для моих глаз? — вопросил он, с интересом разглядывая шкатулку, которую князь держал в руках. Александр приблизился и опустился на стул подле Лёвы. — Вовсе нет, — удивлённо покачал головой он. — Это твой венец. Его сделал один пражский мастер, его работы украшают и мою библиотеку. Он действительно гений, любовь моя, и потом, прекрасно умеет вживлять душу в металлы. Однако… однако я не могу пойти против традиций, Лёва. Ты сможешь увидеть его только во время коронации. Поэт чуть поморщился и отвёл взгляд от Александра. — Мне кажется, или ты очень торопишься со свадьбой? — тихо спросил он, касаясь руки князя. Александр пару минут молчал перед тем, как ответить. — Возможно. Мне хочется поскорее покончить с этим, унять недовольных и выиграть схватку с судьбой, чтобы после делить с тобой счастливую вечность, и подарить тебе ту жизнь, которой ты действительно достоин. Лёва подтянулся и быстро ткнулся лицом, губами ему в щеку. — Я люблю тебя, милый. На большее его сил просто не хватило. Да это было и не нужно. Александр улыбнулся и мягко обнял его за талию, притягивая к себе. — Моя любовь не облекается в слова, свет моей-… — Ваше сиятельство, Старший только что прибыл в замок, вы просили доложить об этом. Лёва взглянул в недовольное лицо старого слуги. И, лукаво ему улыбнувшись, обвил руками шею князя, зарылся носом в шелковистые волосы. — Знаешь, князь, если и в первую нашу ночь к вам придут с неотложными донесениями, я крепко обижусь. Губы князя невесомо коснулись его раскрасневшихся щёк. — Пусть только попробуют, — шутливо произнёс он, но в этом тоне прозвучала сталь. — Это будет время лишь для нас и нашей любви. Никто не посмеет его нарушить.

***

… — А вот, кстати, и Старший. Лёва поднял взгляд и пристально поглядел на невысокого человека, приближающегося к ним прямо по коридору. Он был уже в возрасте, даже старик, что Лёву немало удивило. Он шёл, опустив голову, и его лица было не разглядеть. — Не всем, как видишь, по душе вечная юность, — тонко улыбнулся князь. Лёва на секунду смешался. — Кто он? — наконец спросил он. — Он один из Десяти. Видишь ли, я глава совета и абсолютный владыка. Но в самом совете, каждый член которого является моими глазами и ушами на вверенных им территориям, есть свой Старший и глубоко преданный мне человек. Он был одним из первых вампиров, которым я дал бессмертие. Он знает истину и знает мою истинную суть, он всегда будет на моей стороне. И если будет нужна его помощь, он всегда будет готов её дать. Это очень важно, любовь моя, особенно, когда некоторые глаза слепы, а уши глухи. …Здравствуй, Матиас. Быстро же ты добрался до замка. Матиас склонился и спокойно ответил: — Того требовали мой долг и правила, Владыка. Мы приходим, когда вы зовете нас, и мы идём подчиняться, а не вольнодумно мечтать о том, чего не ведаем. Александр слегка улыбнулся и кивнул головой. — Погляди, Матиас, — мягко произнёс он, приобнимая Лёву за плечи. — Наверняка ты уже слышал о смертном человеке, который вскружил голову древнему князю. Многое, что говорят о нём и моих чувствах к нему — ложь. Однако, ты и сам сможешь понять это, ты уже достаточно мудр, мой давний ученик. Погляди на него сам. Матиас откинул капюшон, и на Лёву взглянули мудрые, с блеском лёгкого лукавства, раскосые глаза. С секунду он рассматривал Лёву, а потом слегка улыбнулся. — Здравствуй, Лёва, — тихо проговорил он. — Даже я давно страдал от любопытства, желая взглянуть на тебя вживую. Наш Владыка — существо иного рода, и, право, я не знал что и думать, не знал, кем надо быть, чтобы пробудить в нём столь сильное чувство. Теперь я гляжу на тебя и думаю — да, для этого надо быть тобой. Ты прекрасен, дитя. И дело даже не в твоей оболочке, хотя тело твоё совершенно по меркам тленного мира. Прекрасна душа, темна, но прекрасна. И прекрасна твёрдая, как сталь воля, и ясный ум. Да, ты рожден, чтобы править, и нам нужен такой властитель, ты — именно тот, кого наш Владыка может возвести рядом с собой на трон, твёрдо уверенный в своем решении. Теперь я осознаю это. Лёва не смог сдержать дрожь от этих мягких, но удивительных слов, а князь рассмеялся. — Ты всегда хорошо говорил, Матиас. И, кажется, стрела твоих слов ударила точно в цель. Матиас поклонился. — Благодарю, — улыбнулся он. — Но я лишь дитя, обученное талантливым учителем. Мои слова, помыслы и знания все на поверхности, а ваши скрыты от любопытных глаз. Вы носите человеческую маску, и пусть вас считают недостойным некоторые из юных рядов, я знаю величайшую истину и, право, я горд этим. И я знаю, что это дитя очень скоро увидит большее, чем вижу я сам. Как только он откроет глаза, и в них блеснет отсвет бессмертия, я подчинюсь ему и буду служить, как служу вам. — Ты говоришь верно, Матиас, — согласно кивнул князь. — Пусть сейчас мы и говорим о смертном существе, но всё изменится очень и очень скоро. Пока он для тебя всего лишь мальчик, недолговечное дитя мятежного века. Но надо быть глупцом, чтобы называть так же существо, чьё бессмертье совершеннее твоего, и любого другого… да смилуется над ним владычица Лилит. — Воистину он достоин Её милости, — глубокомысленно кивнул Матиас. Они помолчали, погруженные в задумчивость, а затем князь Александр почти весело заметил: — Совсем мы, ужасные древние создания, заболтали тебя, мой милый. Ступай, тебе нужен отдых, да и нечего волновать тебя нашими делами. Время истекает, но для тебя оно ещё не пришло. Ступай. И Лёва, ошарашенный и совершенно сбитый с толку, вынужден был удалиться. Он шёл по коридорам, погружённый в себя, и всё думал, думал. Ему малопонятны были сумрачные слова двух древних вампиров, но подсознательно он осознавал их важность. Это приводило его в трепет. Он думал обо всём: о себе, о своём прошлом и будущем, о князе, о хитрых сплетениях судьбы, о том, как всё изменилось, о своих чувствах, грядущей свадьбе, о том, что последует за ней, невольно погружаясь в этот сладкий жар страсти. Также в его голову приходили мысли об обращении и грядущем бессмертии, но это было для него слишком расплывчатым, едва ли он знал как это случится и что после этого будет. Он не мог представить себе бессмертную вечность — от этого голова шла кругом и проще было оставить эти мысли на время. Он шёл, и раздумья терзали его всё сильнее и сильнее, не желая оставить в покое. До своих покоев он так и не добрался — зашёл в библиотеку, да так и остался сидеть в уютном кресле у камина. В руки ему попался древний экземпляр «Фауста», единственная сохранившееся до этого времени первейшее издание в подлиннике. Немецкий Лёва знал не столь хорошо, а устаревший его вариант — и того хуже. Но такое чтение напрягало разум и отвлекало от разных мыслей. И потому он читал несколько часов кряду, пока не зашел слуга и не объявил, что его сиятельство ожидает поэта к ужину.

***

Огонь в камине почти догорел. Красноватые угли лениво тлели, иногда вспыхивая и разгоняя легкое дуновение тепла. Лёва повернул голову в сторону князя и ласково потерся щекой о его плечо. Александр сощурился, обнял его за плечи и зарылся лицом в пушистые волосы. — Не скучал без меня? — ласково поинтересовался он. Поэт сощурил лукаво блестящие глаза и ответил нараспев: — Разве только чуть-чуть… В библиотеке было темно, лучи бледного света играли на полу и стенах, создавая иллюзионную атмосферу чего-то загадочного. В полутьме Лёва видел, как сияющие мраморной белизной руки князя разлили вино по бокалам, и ему хотелось чтобы это мгновение тихого волшебства и нежного чувства подлилось как можно дольше. — Давай просто посидим в тишине, вот так. Посидим и подумаем? — предложил князь, протягивая ему бокал. — Я склонен считать, что сейчас это крайне необходимо. День выдался насыщенным, да и за минувшую неделю было принято множество важных решений… Теперь самым верным будет остановиться и посмотреть на всё со стороны. Любовь, мой милый Лёва, проявляется не только в словах, но и в действиях, поступках, мыслях. Попытайся любить в тишине. И Лёва попытался. Они сидели в полутёмной библиотеке, плавно озарённые тлеющим камином и взглядами резных нимф. Пахло терпкой пылью, страницами древних книг, цветочной свежестью и теплом. Полы блестели как тоненький лед в начале зимы, а хрустальные бокалы звенели, сталкиваясь друг с другом. Было поразительно хорошо сидеть рядом с князем в тишине подползающей ночи, пить и думать о себе, о любви, о жизни. Бархатистое вино кружило голову. Глубокий жар зарождался у губ, тёк огненной волной вниз, по горлу. С каждым бокалом становилось всё горячее, мир терял обыденную уверенность и расплывался перед глазами. Лёва стремительно пьянел, и с самого дна его души поднималось острое желание, всё более и более распаляясь. Князь сидел рядом, спокойный и задумчивый. Его тонкие руки держали Лёвину ладонь в своих, подушечкой большого пальца Александр обводил каждый палец, костяшки на левой руке поэта. Лёва зажмурился и улыбнулся, ощущая сладкую дрожь по всему телу. Любовь распалялась где-то в груди, сжималась клубком нервов, пульсировала, звала. Лёва терзался от самой возможности быть рядом, но как бы в отдалении — без права прикоснуться, обнять, раскрыть всю бездну страсти и любви. Бездну желания. Похоти. — Александр, — он залпом допил вино и подтянулся к князю. — Посмотри на меня… Князь поднял голову, удивлённо вскинул брови. Лицо Лёвы пылало, глаза горели лихорадочным, опьянённым огнем. И в эту же секунду поэт приподнялся, обхватил его шею руками и практически коснулся губами его губ. Александр замер, то ли пораженный чужой настойчивостью, то ли просто испуганный, что не сможет сдержать себя, когда рядом пылающий, распалённый желанием Лёва. — Пожалуйста, — Лёва дышал тяжело и смотрел умоляюще. — Прошу тебя… Ты же сам видишь, ты же хочешь! Я не могу, Александр… Это твоя вина, твои правила… Я хочу, хочу, хочу!.. Поэта трясло, он сжимался в объятиях князя, смотрел затравленно и просяще. Дрожащие губы были приоткрыты, зрачки расширены, глаза затуманены страстью. Он слепо жался к князю, извивался, пытался сорвать холодный поцелуй. Александр мягко ухватил его за подбородок и отстранил от себя. Однако ладоней от чужого лица не отнял, продолжал гладить щеки, обводить контур губ, слегка надавливать на них пальцами. — Почему? — простонал сквозь зубы Лёва. — Почему?.. Я люблю, люблю тебя! Лицо князя замерло невыразительной гримасой, губы стянулись в напряжённую линию. И Лёва понял — тот едва сдерживается, чтобы не переступить заветную черту. Поэт изогнулся и мягко опустился на колени к князю, ощутив как напряглось под ним идеальное тело. — К чертям эти твои правила, — хрипло просипел он, поддаваясь вперед. — Пожалуйста… Сделай меня своим. Люби меня! — Лёва! — Люби меня, — твёрдо повторил поэт, сверкая глазами. Князь Александр откинул голову назад и глухо зашипел. Голос его захрипел, сорвался на низкий озлобленный рык. Ногти впились в глубокий ворс ковра с нечеловеческой силой, оставляя за собой глубокие борозды. И в следующий миг он с неожиданной силой оттолкнул от себя поэта. Да так, что он тряпичной куклой отлетел в сторону и рухнул на пол. Лёва с трудом приподнял голову и поглядел на князя дикими глазами. Смутное чувство страха перед мощью бессмертного существа шевельнулось, но было вытеснено из опьянённого разума. Поэт глядел на Александра с обидой, ушибы ныли, а подпитанный желанием разум отказывался понимать, за что его сейчас отвергли. — Настолько не угоден? — болезненно усмехнулся Лёва. — К себе. Живо. Князь вцепился в бархатные подушки. Всё его лицо тряслось, взгляд был страшен. Он хватал ртом воздух, словно бы задыхался. И Лёва с содроганием заметил прорезавшиеся, словно против воли, клыки. — Ты ещё здесь? Вот что Лёва за время пребывания в замке уяснил хорошо — бывает у бессмертного князя такое настроение, когда от него надо бежать, сломя голову. И бежать как можно быстрее. И тон, которым была сказана последняя фраза, давал возможность понять — это настроение уже наступило. И бежать надо быстро. …Само собой, на следующие утро князь Александр всячески пытался загладить свою вину перед Лёвой. Само собой, принёс извинения, само собой, объяснил насколько опасной была пьяная выходка поэта. И Лёва его простил, да и как можно было не простить Александра? Но это произошло утром, на следующий день. А вечером Лёва заперся в своей комнате, пьяный, злой и смертельно обиженный. Возбуждение пожирало его изнутри, распалённое вином, всё сильнее и сильнее пробуждалось в его теле. Зов плоти был непреодолим, он просто не мог ему сопротивляться. Больше не мог. Смутно-смутно вспоминалась ему та ночь. Он плохо помнил как шёл до своих покоев, раздираемый противоречивыми чувствами. Всё двоилось и плыло перед глазами, память и разум отказывались ему подчиняться. Он чувствовал в себе только непреодолимое желание, только злость и странное отупение, похожие на забытьё. В чувство его слегка привели холодные простыни, в которые он уткнулся горящим лицом и едва сдержал злой стон истинно-детской досады. Так пролежал он недолго, рассеяно проводя руками по скользкому шелку и прислушиваясь к биению собственного сердца. Тело болело, в груди кололо, низ живота скручивало болезненным спазмом безысходности. В это мгновение он почти ненавидел князя, который довёл его до этого состояния, а теперь отказывал в столь необходимой сейчас любви. Он готов был смеяться и плакать, ему было просто обидно — он, привыкший всегда и во всем (а особенно, в любви) получать своё по праву, вдруг наткнулся на непреодолимый барьер из холода и непонятного воздержания. Было бы понятно, если бы он вызывал у князя отвращение. Но ведь он нравился ему, тем паче, князь был влюблён в него. И Лёва, которого месяцами держали взаперти, тем самым, не давая ему наслаждаться временным удовлетворением плотской любви, изнывал теперь от сжимающей его жажды. Хуже было только то, что он до боли хотел подчиниться князю, отдать ему всего себя. Ещё несколько месяцев назад это казалось ему немыслимым, но теперь только Александру он мог позволить владеть собой до предела. И следующие отказ за отказом больно ранили его самолюбие. Он так и не понял, что на него вдруг нашло. Он резко поднялся, воспалённый, измученный, близкий как никогда к сумасшествию. И принялся быстро срывать с себя одежду. Тонкая ткань скрипела, нитки лопались, пуговицы отлетали мелкими градинами в стороны. И, наконец-то, ласкающий холод мягкого шёлка окутал его горячее тело. На секунду Лёва остановился, прикрыл глаза и медленно провёл руками по своему телу. Перед мысленным взором предстали другие руки, любимые, воображение нарисовало заинтересованный блеск тёмных глаз и тонкую, ласкающую улыбку. Лёва подавился хриплым вздохом. Он медленно провёл рукой по груди, очертил пальцами соски и опустился ниже, к паху. Тонкая простынь окутывала его, словно скрывала похоть и жест невысказанной страсти от всего мира. Движения были рваными, отрывистыми. Лёва двигался быстро, беспорядочно, лаская себя пальцами, сжимая, поглаживая, делая всё, чтобы дать страстному порыву искусственный выход. Он задыхался, всхлипывал, рисуя себе Александра, представляя в отдельности мельчайший жест, действие. Он подчинялся своей любви, он уже в мыслях отдавал себе князю, мучился сладостной болью накопившейся в нём страсти. Но почему-то, переступить порог Лёве не удавалось никак. Что-то сдерживало его, рушило хлипкую иллюзию ночного греха, не давало излиться по-полной. Он задыхался, страдал, чувствовал и любил, но закончить это всё не мог — не выходило. Было больно, неприятно и терпко — злость не проходила, она крепла, давила слезами. Он ненавидел себя, ненавидел упрямого князя — ему хотелось, но вызывало боль и отторжение какой-то загнанностью и плотской пустотой. Вторая рука скользнула вдоль бедер, надавила на узкую, горячо пульсирующую впадинку. Она поддалась как-то слишком легко, пальцы сами скользнули внутрь, быстро и резко. Он поморщился, рвано выдохнул и замер, нерешительно водя рукой, пытаясь расслабить себя и дать привыкнуть. Затем вновь принялся ласкать себя, быстро, двумя руками, задыхаясь и подходя наконец-то к концу. — А… Ах… Александр… Лёва прошептал это на выдохе, само собой на язык подвернулось. Затем захрипел, застонал и откинул голову назад, закрыл глаза и быстро выдохнул, прислушиваясь к усталой дрожи в теле. На ладонях и животе было липко, мокро, кровать давила отвратительным холодом. Пытка любовью подошла к концу, и Лёва готов был в голос взвыть и горячо помолиться богам, живым и мёртвым, всем разом, за единственное право — другую такую ночь провести уже в объятиях князя, пусть даже после свадьбы, если ему это так важно. Пускай. Всё что угодно, лишь бы не ощущать этот смех пьяного разума, вину перед самим собой и удушающий холод фальшивой страсти, пустоты, одиночества. Поэт подтянулся выше, на подушки, и устало прикрыл глаза. Его била крупная дрожь. Было жарко, тошно, волнительно пустой, независимой мукой. Страшно хотелось спать и забыть это всё мимолетным кошмаром. Он втянул воздух носом и отвернулся к стене. Лёва не смотрел по сторонам, да и если бы смотрел — что бы ему это дало? …А в это время, незаметный для посторонних глаз, в комнате находился князь Александр. Он стоял, прислонившись лицом к тяжёлой портьере, скрывающей тайный проход между покоями. Полностью скрытый — он казался продолжением ночи и тьмы, немым свидетелем приятного греха сладострастия. И только глаза его жадно горели во тьме.