Назови меня по имени

«Шигараки. Томура Шигараки.» В голове набатом бьёт собственное имя, но настолько чужое, что дышать сложно. Он задыхается в голосах, которые произносят эти слова с такой разной интонацией и, чёрт возьми, ему не хочется отзываться на это имя. Он тонет в кривых иероглифах, написанных невидимым карандашом самой вселенной, которая решила перечеркнуть всё прошлое и стереть с лица земли Тенко, оставив вместо него лишь жалкого Томуру. И он ведь сильнее, чем Тенко, сильнее и могущественнее. Но жалкий до помутнения сознания. Томура считает нынешнее имя оскорблением, и его как мечом пронзают любые обращения — отчего так хочется лишь зажмурить глаза и кричать до охрипшего голоса, до рвущихся связок, до лопнувших стёкол. Я не Томура. И даже близко не Шигараки. Но с уст срывается только отчаянный шёпот, который во тьме коридора собственного сознания никто и не услышит. «Эй, Шигараки!» — лезвием по коже и осколками внутрь, прорезая мышцы. «Томура» — яд в самое сердце, парализующий тело и оставляющий медленно гнить изнутри. — Ты же... Шимура Тенко? — дыхание сбивается, когда как сердце начинает бешено заходиться в учащенном ритме. Изуку видит в глазах предводителя Лиги злодеев впервые проявившуюся за столько лет искренность. Та, что расцвела в груди от одних только робких слов, и заставила артерии снова налиться кровью, а не чёрной жидкостью прямиком из недров души. Разнеслась по всему телу и, кажется, за его пределы. Томура, — нет, Тенко, — смотрит на Изуку по-настоящему удивленным взглядом. И почему он так отчётливо видит невидимые ранее хрупкие лучики света, исходящие от парня, что с каждой секундой становятся всё крепче и крепче? Почему они так отчаянно пытаются прорваться сквозь пелену тьмы и ненависти? Шигараки не может выдержать этого столкновения неизвестных, но настолько разных, совсем противоположных энергий, падая на колени. Сожаление, скрытое за тёмной оболочкой мести, будто за один миг заимело крылья, что одним взмахом порвали сковывающую, словно паутину, тьму. — Да... Отчаянный шёпот. Томура хочет зашить себе рот тонкими темными нитями и молчать, Тенко хочет визжать так, как никогда в жизни. Вместо этого он шипит, хрипит, закрывая себе рот ладонями и не хочет ничего видеть. Не хочет видеть, как свет забирается в закромки собственной, но такой чужой души. Не хочет, чтобы брызнувшие из глаз слёзы увидел хоть кто-то. И не хочет, чтобы Изуку прижимал его к себе, как жалкого ребёнка, коим Томура никогда не был. Он не любит объятия. Он не любит прикосновения. Но невольно льнет, растворяя остатки тьмы в чужих объятиях. Растворяя Томуру и оставляя после себя Тенко.