В семье никогда и никого не бросают и не забывают

Апокалипсис больше не нависал над ними дамокловым мечом, и жизнь постепенно возвращалась в своё русло. Кому-то понадобилась для этого помощь Пятого, кому-то не особо, но всё же его братья и сестры, детский шажок за детским шажком, приближались к светлому будущему. Наверное. Пятый не был бы так уверен. Достаточно быстро стало очевидно несколько вещей. Во-первых, Клаус был прав. Признавать это было не больно, но как-то ужасно нелепо. Клаус никогда не был образцом трезвого мышления. С другой стороны, он и сам был зависимым, поэтому прекрасно понимал, у кого что болит. И у Пятого болел Апокалипсис. Он сорок пять лет пытался вернуться к семье и остановить это всё, и сейчас мысль о том, что он достиг своей цели не укладывалась у него в голове. Ему не нужно было выживать. Не нужно было бежать куда-то. Искать причины. Следствия. Способы. Ему было абсолютно нечего делать. Он снова застрял, только в этот раз не в будущем, а в каком-то лакановском кризисе, когда достижение цели делает тебя несчастнее, чем ты был, пока к ней стремился. Во-вторых, он понятия не имел, кто он такой. Лучший убийца Комиссии? Номер пять из группы из семерых детей? Путешественник во времени? Мужчина в теле ребенка? Всё это был просто набор определений, а он был чем-то сложнее. А уж в сочетании с бурлящими гормонами его тринадцатилетнего тела, экзистенциальный кризис загонял его в бездну отчаяния. В-третьих, глядя на своих братьев и сестёр, помогая им подняться на ноги и перешагнуть через собственные трагедии, он так и не справился со своими травмами. У них у всех было немного больше времени на передышку. А он прыгал во времени, пространстве и от травмы к травме, не делая передышек и не останавливаясь. У него была стратегия и он её придерживался. Но теперь эта стратегия не работала. Сложно засунуть собственную боль куда-то поглубже, когда у тебя прорва свободного времени, молодое тело и полное непонимание, как жить дальше. Ему больше не приходилось выживать, но дни комкались и становились мешаниной из одного и того же. Он вставал, варил кофе, читал, тренировался, снова варил кофе. Пару раз он вышел в люди, попробовал эту хваленую социализацию, но вышло не очень хорошо. Похоже, как и сорок пять лет назад, он замыкался в рутине, чтобы не думать о своих проблемах с головой. Он с этим почти смирился. Он. Но не его братья и сестры: в одно прекрасное утро, они встретили его все вместе на кухне. Клаус обнимал кофеварку, будто это был его мертвый возлюбленный. — Это мое, — Пятый указал на кофеварку, а потом на стол. Клаус, конечно же, прекрасно понял, что это было «поставь кофеварку на стол и медленно подвинь её ко мне», но сыграл дурачка. — Что вы все тут забыли? Сначала никто не ответил. Братья и сестры переглядывались, потом Лютер махнул рукой: — Тебя забыли. Пятый выгнул бровь и направился к Клаусу, чтобы отнять кофеварку. — Мы волнуемся за тебя, Пятый, — Эллисон скрестила руки на груди. — Ты вообще из дома выходишь? — Выхожу, — Пятый потянул кофеварку на себя, но Клаус прижал её к себе крепче. — Клаус, не испытывай моё терпение. — Мы тебе её отдадим, твою маленькую славную кофеварочку, когда ты нас выслушаешь. — Это что, интервенция? — И да, и нет, — осторожно сказала Ваня. Улыбнулась уголками губ, едва заметно. — Просто поверь нам, как мы поверили тебе. Пятый обвел братьев и сестёр взглядом, раздражённо выпустил из рук кофеварку и сделал пару шагов назад. Убрал руки в карманы. — Ну, говорите. И замер, поджав губы. — Мы знаем, что ты не в порядке, Пятый, — Ваня посмотрела на него снизу вверх. Казалось, она хотела потянуться к нему, взять его за руку. Но руки у него были в карманах и сжаты в кулаки. — Да, достаточно очевидно, когда ты сам признался, что у тебя вьетнамские флэшбэки, братишка, — добавил Клаус. — Это и без признания было понятно, с самого начала, — Диего присвистнул и покрутил пальцем у виска. — Сорок пять лет наедине с манекеном… — Долорес не приплетай, — строго сказал Пятый. — Сорок пять лет наедине с манекеном, — повторил Диего, — не могли не оставить отпечаток. Признавайся, часто тебе мерещится пепел с потолка и мир в огне? Пятый склонил голову набок и сощурился, но не ответил. Откуда Диего знает, как именно его накрывает? — Ты нам всем сильно помог в последние несколько недель, — заговорила Эллисон. — А мы ни разу даже не попытались тебя выслушать. — Нечего слушать, вы сами все знаете, — Пятый пожал плечами. — Мы закончили? — Нет, — Лютер явно был готов встать в дверях, если Пятый будет рыпаться. Не то, чтобы он не мог просто перенестись в другой конец дома, конечно. — Мы знаем, что из дома ты выходишь только по делам. — Какая неожиданность. И что с того? — Ты не пробовал куда-нибудь пойти… просто… погулять? — Эллисон развела руками. — — Сходить надраться, — продолжил Клаус. — Найти себе подружку. Что там ещё дети в тринадцать лет делают. — Мне не тринадцать лет. — Очевидно, — Диего закатил глаза. — Пятый, жизнь тебе дала шанс прожить свою жизнь заново, а ты его просираешь тут. — Вроде как поздновато для второго шанса. Если я выгляжу как тринадцатилетний пацан, это не значит, что мне будет интересно с детьми, тупица, — Пятый даже глаза закатил. — Мы же не отправляем тебя в школу. Или на детскую площадку, — Ваня покачала головой. — Мы хотим проводить с тобой больше времени. Пятый скосил глаза в сторону, а потом качнул головой: — Нет. — Да, — хором отозвались его братья и сестры. — Потому что ты не один, братишечка, — Клаус поставил кофеварку на стол и привстал на своем месте. — Ты дома. — В этом и проблема. — Я знаю, — Лютер обошел остальных и положил руку Пятому на плечо. — Как будто бы тебе больше незачем жить, верно? Пятый моргнул. Кивок дался ему нелегко: за сорок пять лет он отвык показывать свои слабости. — Может, мы вместе найдем тебе что-то новое, — Эллисон сдержанно улыбнулась. — Или просто поживешь себе в удовольствие, а там будь что будет. Только если снова пепел с потолка посыпется, ты скажи нам, а не сиди с потерянным лицом, лады? — Диего ткнул в него пальцем. Пятый снова отвел взгляд, посмотрел на носки своих ботинок. Какие же его братья и сестры были шумными и упёртыми. И как же ему этого не хватало. — Лады. Придурки.