Полынь

… — Ты пахнешь полынью, Филота. Ты горький, как степь. Я лежу на нашем тряпье, в чем мать родила, и без единой мысли в голове смотрю, как он вжимается кудрявой головой в мой живот. Над нами — древнее небо, как ковш, из которого льется Млечный Путь. Небо огромное, оно в силах раздавить любую человеческую букашку, включая и нас с Тионом, у нашего одинокого степного костра, на одну ночь ставших беспечными, точно дети. Но дети не делают друг с другом того, что творим мы с самого заката. Творим — и никак не можем перестать… …А ведь я мечтал о нем. Мечтал с того момента, как впервые увидел, — восьмилетнего, рядом с Александром. Они увлеченно выстраивали игрушечную фалангу на мозаичной площадке под солнечными часами, не замечая никого, кроме друг друга. Глаза у обоих сияли, и неудивительно, что меня они не видели. Наверное, это и разожгло в моем сердце губительный огонь — они так увлеклись друг другом, что я для них не существовал. И всю жизнь потом я доказывал обратное… Кому? Александру? Гефестиону? Обоим? Даже сейчас мне трудно ответить. Стояк у меня каменный, с члена можно ваять фаллический символ к ближайшим Дионисиям. Длинные Тионовы кудри льются наземь по обе стороны моего живота, язык щекочет впадинку пупка, заставляя поджиматься яйца — ощущение, близкое к божественному экстазу. Я и храм, и алтарь, и сгорающая на нем жертва в одном лице, и огонь полыхает все яростнее, пока влажная дорожка медленно-медленно спускается все ниже и ниже… Я закрываю глаза, отпускаю на свободу тихий стон. Легчайшее касание там, где хочется больше всего — что это?.. Ресницы. Его длинные темные ресницы ласкают головку члена, точно тончайший шелк — уж его-то я навидался в этой распроклятой Азии… Колени расходятся в стороны сами собой, и я не контролирую этот жест согласия и покорности, я бы сейчас как угодно под него лег. Тион смеется куда-то мне в промежность, и на место смеха немедленно ложится поцелуй. Не дышу. Не смею. Он ласкает языком мой анус — и я невольно с облегчением вспоминаю тот ручей, в котором мы оба под вечер отмылись до блеска во всех местах и набрали полные меха воды. И все равно стыдно и до одури возбуждающе чувствовать эти интимные прикосновения к тайному и запретному на грани отвратительного. «Ты сумасшедший» — хочу я сказать, но только выдыхаю хриплый стон, точно копье в грудь поймал. И тогда он входит в меня — без предупреждения, переместившись резко, будто в борьбе, сжимая до синяков мои плечи. — Не закрывай глаза, Филота… Не… Он не договаривает, срывается в жесткий ритм — о, я понимаю, как ему сейчас безнаказанно и сладко. С женщиной так нельзя — до багровых отметин на коже, до животного крика, когда плоть сжимает не мягкое влажное лоно, богами для этого предназначенное, а совсем другие мышцы, тугие и сопротивляющиеся, и потом обнимающие плотно, как боевой браслет. Я помню его — вот так же распластанного подо мной — и Александра, мутным от похоти взором смотрящего на нас. Мы все трое обезумели в ту ночь. Александр и я разложили наш драгоценный приз в шелках и меху, а Тион и не думал протестовать, отдавшись на нашу волю — покорный, тугой и нежный, возбужденный до изумления этой опасной игрой и нашим с царем откровенным соперничеством… Глупец, я думал, после этого что-то изменится и мир перестанет делиться на «они» и «я», разрывая мне сердце. …Однако сейчас он мой. Только эта ночь — и потом я уйду безвестным странником, потому что в моем положении выбирать не приходится. Моя несчастная страсть отточила, точно кинжалы, все старые противоречия — мои и Александра. Я ничего не умею наполовину, — и не желаю этого скрывать. Я всегда здорово мешал нашему царю. Когда восьмилетнего Гефестиона Аминтор забрал с собой в Афины, я выведал у старших его адрес, я писал ему письма и даже послал ему свой портрет. А что — чем я, потомок знатного рода, воин в десятом поколении, хуже мелкого засранца? Помню тот портрет — голубой хитон, ясные глаза и льняные кудряшки на чистом лбу. Теперь уж не то. А вот Тион не меняется. Все так же прекрасен, как будто жизненные невзгоды и душевная боль не оставляют на нем следов. Глаза, не отрываясь, смотрят мне в лицо, точно стремясь запомнить навсегда. Губы шепчут что-то — я не слышу из-за рева крови в ушах, толкаясь в его кулак в поисках пика наслаждения. -… тебя. Люблю. Его срывает в пропасть, он падает потным лбом мне в плечо и я чувствую, как нутро наполняет его семя. «Был бы бабой — залетел бы. Хоть что-то у меня от тебя бы осталось». Но я молчу, а потом — уже нет, потому что меня обжигает оргазмом, и получается только выть, сжимая руками и ногами его расслабленное горячее тело. — Что ты сказал? — через несколько мгновений спрашиваю, лежа головой у него на плече. — Я люблю тебя, Филота. Смеюсь, как хорошей шутке — долго и раскатисто. — Что ты несешь? А Александр? — Александр — это я сам. Нельзя же не любить самого себя. А ты — иное. Без тебя все будет не так. Боги, вероятно, хотели за что-то меня покарать, когда поставили на моем пути этого непостижимого человека. Все у него не как у людей… — Я хочу, чтобы ты знал — ни одна минута с тобой не была напрасной. Ты всегда будешь в моем сердце. — В сердце твоем однажды будет стрела, и даже она навсегда не останется, — выдернут перед погребением, — мрачно шучу я, и он улыбается понимающе. Смерть ходит с нами рядом, и все мы привыкли к ее соседству. — Но я понимаю, о чем ты, Тион. Я тоже всегда буду о тебе помнить, — только, может быть, не так пафосно, как ты, афинский неженка. …Я уеду на рассвете. Уеду, потому что он рискует ради меня всем — положением, честью, жизнью, самой душою своей, — а в ней лишь Александр, которого он сейчас предает, позволяя мне бежать. Однако, предавая, спасает от неправедного поступка — казни невиновного. Подобного наш блистательный сын Зевса может и не оценить, и только любовь послужит Гефестиону щитом. Именно это для него важно — моя жизнь и царская совесть, и я просто не могу его подвести. Он засыпает, как засыпает уставший солдат после битвы, — мгновенно и глубоко. Скотина, он даже спать умудряется красиво — свободно откинутая голова, беззащитная сильная шея, скульптурная рука на голой груди. «Без тебя все будет не так». Сволочь. Это мне без тебя «не так» будет — не так, потому что никак. Ненавижу. И сам себе вру. Накидываю одеяло на него и себя, и, поддаваясь порыву, обнимаю крепко-крепко. Завтра он проснется — а я уже буду воспоминанием. И только полынь… Засыпаю и я.