Незабытое

Голос трущоб, казалось, никогда не замолкал. Ни днем, ни ночью, в какую бы то ни было погоду шум не оставлял окраины королевской столицы ни на минуту. Полуразрушенный храм плохо защищал от холодного ветра, и Ши Цинсюань, поежившись, стал сгребать раскиданное вокруг себя сено. Уже смеркалось, и люди в храме начали суетиться, готовясь ко сну. Послышались знакомые причитания женщины из дальнего угла храма, жалующейся на болящую поясницу. В ответ раздался чей-то такой привычный окрик с пожеланием заткнуться. Громкая брань и галдеж вспыхнули с новой силой. Тяжело вздохнув, Цинсюань устало прислонился к стене. Он вдруг подумал, что даже рад нескончаемому гулу голосов. Сейчас он больше всего боялся остаться одному. Тишина пугала, тишина позволяла неиссякающему потоку мыслей завладеть им. Он достал из рукава веер Повелителя Ветра, распахнул его и задумчиво осмотрел. Никаких видимых признаков его починки. Он был в точности таким, каким бывший бог его запомнил: следов разорванности не осталось. Брови Цинсюаня угрюмо сошлись к переносице, когда он вспомнил, с какими словами Хуа Чэн отдал его ему посреди бушующей пламенем улицы. Разве то, как он вел себя, не было похоже на… Ши Цинсюань резко сложил веер. Сил додумывать мысль у него не было. Храбрости думать об этом человеке — тоже. Цинсюань поднял голову к углу местами обвалившейся стены, где лунный свет заглядывал в храм сквозь обломанный край. Чистое небо глубокого синего цвета притягивало взгляд, и Цинсюань застыл, словно пытался разглядеть в бархате ночи что-то, понятное только ему. Внезапно он потянул носом и среди тошнотворных запахов болезни, грязи и старости, которые стали теперь постоянными спутниками Цинсюаня, уловил до боли знакомый пряный аромат зажженных благовоний. Ши Цинсюань вскочил, сбрасывая с себя колючее сено, быстро завертел головой, пытаясь распознать источник. В своем порыве он выбежал на улицу и тут же почувствовал, как режущий ледяной ветер проник под одежду. Цинсюань обхватил себя руками, и вдруг увидел неяркий свет лампад из соседнего здания. Сопротивляясь шквалам ветра, он подошел ближе. Ветхое строение оказалось скромным храмом, которое старались по мере сил содержать в опрятности. Табличка над входом была истертой, но на ней все еще можно было разглядеть имя Владыки Небесных чертогов. Ши Цинсюань долго стоял перед храмом, но так и не решил зайти внутрь. Он медленно отвернулся и побрел обратно. Всё это показалось ему неожиданно таким далеким, будто и не он совсем недавно старался убедить людей в трущобах в своей божественности и не он помогал избавиться Его Высочеству от обиженных духов. Впервые он в полной мере осознал, что больше не принадлежит к Небесам. Всё, что у него осталось, — это выживание в трущобах столицы на выброшенных объедках, борьба за теплый угол и порванную тонкую подстилку. С того самого момента и вплоть до сегодняшнего дня он старался не думать о произошедшем с ним, но сейчас воспоминания калейдоскопом пронеслись в его сознании. Распахнутые глаза брата, даже после смерти полные гнева, его безжизненное тело, кровь на каменном полу, незатихающий крик, пропитанный ужасом, в котором он не мог распознать собственный голос, — всё это сдавило его голову раскаленным обручем. Особенно ярко в его воспоминаниях стоял образ его мучителя. Темные глаза, в которых читалось то ли безумное наслаждение, то ли душевная пустота того, кого настигло понимание о невозможности вернуть утраченное. Ши Цинсюань не питает к нему ненависти. Ши Цинсюань от него в ужасе. Брат приходил к нему во снах. Давал подзатыльник, смотрел недовольно, нахмурив брови. Привычно ворчал, привычно давал наставления. Цинсюань лишь смеялся беззаботным и легким смехом, звучание которого теперь уже не помнил, отмахивался и звал брата отдохнуть с ним в одном из лучших заведений королевской столицы. Он оборачивался, протягивал к брату руки, и в тот же момент Ши Уду растворялся в море крови. Гулко звучал в ушах звук разрывающейся плоти, и, будто в насмешку над ним, он, крепко держа голову Повелителя Вод в руках, поворачивался к Цинсюаню. Яркие глаза словно придавливали к земле, лишая сил. Он смотрел в лицо брата и не мог пошевелиться. Хотел закричать, но в легких не оставалось воздуха. И под безумным угнетающим взглядом горящих глаз он падал, падал, падал, распадаясь на части от безграничного отчаяния. Ши Цинсюанем овладевал первобытный страх каждый раз, когда он слышал о Черном демоне Черных вод. Он будто наяву видел полные мрачной ярости глаза, порабощающие его, утягивающие на самое дно бездны страдания. Ши Цинсюань не ненавидит его. Он вспоминает, как впервые осознал, что такое холод. Безжалостно кусающий мягкую кожу мороз, не отступающий, куда бы он ни пошёл; ледяной ветер, от которого не спасают ни клочки урванного с пастбищ сена, ни потрепанные, старые коврики, неотступно следующий за ним след в след. Вспоминает своё сомнительной приятности знакомство с голодом. Ощущение сжимающегося в судорогах желудка не отступает и по сей день. Всё это не стало менее пугающим для него, но теперь Цинсюань просто научился мириться с этим и безропотно сносить любые удары судьбы. Покорность стала новым девизом его жизни, потому что чего Ши Цинсюань уже не мог вспомнить — это то, как высоко держать голову. Его устраивала та жизнь, которой ему было дозволено обладать сейчас. Цинсюань не смел винить Хэ Сюаня. Он посильнее обхватил себя руками и медленно, подволакивая правую ногу, вернулся обратно в свой холодный угол в полуразрушенном храме. Лежащий рядом нищий толкнул его, что-то ворча о том, что в этом проклятом месте невозможно уснуть. Во сне Цинсюань снова видит брата.

***

Сбившиеся в кучку нищие тихо пробирались сквозь улицы столицы, стараясь не попасться ночному патрулю. Сегодня люди отмечали Праздник фонарей, и это была редкая возможность подобрать побольше объедков рядом с ресторанными домами. Ши Цинсюань бодро хромал во главе толпы, громким шёпотом стараясь поторопить остальных. Они подбирали остатки еды, стараясь поскорее набрать как можно больше и вернуться обратно в трущобы. Цинсюань заворачивал еду в оборванную тряпку, как неожиданно почувствовал на себе взгляд. Взгляд, который он распознал бы из тысячи. Он моментально напрягся, ощущая поднимающуюся из глубины нервозность, мурашками следующую по позвоночнику. Сердце громко застучало в грудной клетке, и эти удары набатом звучали в голове. Он не услышал звук падения узелка из своих дрожащих пальцев, не обратил внимания на вопросительный окрик соседа. Цинсюань, застыв, даже не мог вдохнуть. Он тяжело сглотнул нарастающий в горле комок и медленно поднял взгляд на тёмный переулок неподалёку. Никого не было. Рвано выдохнув, он поднялся, и в тот же момент увидел его прямо перед собой. Костлявый изломанный силуэт, высокий и тонкий, бледное лицо, на котором так явственно выделялись устрашающие мрачные глаза. Ши Цинсюань перед ними был бессилен. Полупрозрачная рука потянулась к нему, и Цинсюань отшатнулся в ужасе. Всё, чего он хотел сейчас, — изчезнуть. Убежать, упасть в обморок, спрятаться за толпой нищих, не обращающих внимания ни на что, кроме поисков добротных остатков... что угодно, только бы не ощущать на себе безраздельное внимание неморгающих холодных глаз. Ши Цинсюань отступил в панике и запнулся о собственную ногу. Уже падая, он с тихим вскриком ударил по протянутой руке и повалился на бок. Мучительно втягивая в себя воздух, он не хотел поднимать глаз. Не хотел чувствовать на себе презрительный взгляд, не хотел слышать безэмоциональный, пробирающий до костей голос. Зажмурив глаза, он просто мечтал, чтобы Хэ Сюань исчез, чтобы это оказалось лишь наваждение, ещё одно порождение его больного сознания. — Вставай. Ничего из этого не было реальностью. Он открыл глаза и с усилием поднялся на ноги, не смея поднять головы. Он ощущал растекающуюся по телу свинцовую тяжесть, сковавшую его движения. Крепко сжавшиеся пальцы начали ныть. — Отвратительно. Цинсюань сжал зубы, будто хотел что-то сказать, но не позволял словам вырваться из себя. Стук в груди все ещё был таким громким, что он испугался, как бы демон не услышал загнанное биение объятого страхом сердца. Он вскинул голову в каком-то необъяснимом самому себе запале и хрипло бросил: — Я... Черновод смотрел на него немигающим, давящим взором, который моментально рассеял все его крохотные клочки смелости. — Я... Зачем Вы здесь, молодой господин Хэ? Я... я действительно не могу понять, почему вы следуете за мной, почему не оставляете на произвол судьбы, как и обещали. Я не виню вас, я не собираюсь мстить, так почему... — Ты жалкий, — металл в голосе, выплавленный из бесконечного презрения, заставил Ши Цинсюаня вновь склонить голову. Он смотрел на грязный камень, не зная ни что ответить, ни как поступить. Что он должен сказать? Что он вообще может сказать? Кончился набор пустых фраз, и остались только незабытые, лишь отложенные в дальний угол памяти, чувства. И снова будто наяву та самая всепоглощающая пустота и горе, бесконечная тоска, хваткими пальцами цепляющаяся за плечи, ежеминутно рвущийся откуда-то из глубины застарелый крик. Он говорит, что не винит, а в голове обезглавленное тело брата, которое утягивают к себе мерзкие обезумевшие сумасшедшие. Говорит, что не будет мстить, в то же время вспоминая чувство глубокой обреченности, в котором он тонул, желая только упасть в забытье, раствориться в пучине чёрных вод — умереть. Он думает о том, как иногда поднимал голову к небу и шептал: — Смотри на меня, брат, я справляюсь. Я иду вперёд. Смотри. Ты гордишься мной? Потом Цинсюань вдруг также вспоминал, как в гневе брат кричал Черноводу, что жизнь бедняка и отщепенца для него хуже смерти, что нет ничего отвратительнее потери гордости. Вспоминал, и слезы непроизвольно стекали по его грязным щекам, оставляя размытые мокрые дорожки. Тогда он закрывал лицо руками, всхлипывая, будто так он мог защитить себя от взора небес. И все эти чувства переплетались в нем, скручивались в узлы намертво, и Ши Цинсюань не мог ни разобраться в них, ни избавиться. Так что же он все-таки Хэ Сюаню мог ответить?.. Он вновь поднял на него взгляд, и, то ли Хэ Сюань вдруг увидел отголоски этих неиссякающих мыслей, думы о которых отражались в глазах Цинсюаня, то ли, наконец прямо поймав его взгляд, демон вспомнил о чем-то своём, невысказанном, но незабытом, однако он внезапно сощурился, и губы его сложились в ещё более тонкую линию. Долгое мгновение он продолжал цепко вглядываться в глаза Ши Цинсюаня, потом неожиданно истощенным, тихим, но твердым голосом сказал: — Я не жалею, — будто хотел напомнить, что ему не за что просить прощения или будто сам не знал, что ответить самому Цинсюаню. На этот раз Ши Цинсюань не отвёл взгляд и не вздрогнул, не ощутил знакомый щиплющий мороз по коже, и сердце его наконец успокоилось. Дыхание Цинсюаня выровнялось, и в это мгновение он словно понял, что не только он не забыл. Их чувства, которым так и не дали волю, незабытые, безмолвно повисли между ними. Невысказанные слова натянулись дрожащими тонкими струнами, и, казалось, их невозможно уже ни порвать, ни похоронить. Ши Цинсюань вздохнул и поднял голову к небу, будто просил небеса разобраться в этом за него.