По обе стороны баррикад

      По вечерам над городом кружили вертолеты. Их приглушённый мерный шум то отдалялся, то становился близким и отчётливым — стояла августовская жара, и окна были распахнуты.       Ренджун замирал тревожно каждый раз, когда гудение становилось громким. Раньше этот шум всегда казался ему успокаивающим — звук прямиком из детства, где нагретый солнцем асфальт, смородиновые пахучие кусты и бабушкин маленький дом в пригороде. Рядом с ним был то ли аэропорт, то ли просто посадочная площадка — вертолеты, словно механические железные стрекозы, летали в бездонной голубизне неба, и Ренджун запрокидывал голову, жмурясь от слепящего глаза солнца, чтобы проследить за их полётом. Было спокойно и радостно, и любопытно при мысли о том, куда же все они могли направляться.       А сейчас было темно. Темно, тревожно и шумно. И думать о том, зачем все эти пугающие машины в ночном небе, Ренджун не хотел.       Джемин уходил днём, и каждый раз говорил не ждать его, а просто закрыть дверь на ключ. Но Ренджун не мог спать так, как раньше. Он просыпался каждый час, распахивал в черноте комнаты глаза, прислушивался к неразборчивому гулу за окном и суматошному биению собственного сердца, а потом снова проваливался в глухую бездну бессознательного.       Джемин возвращался ночью, и пахло от него усталостью и долгой дорогой домой. Он тихонько шуршал на кухне, принимал душ и забирался под одеяло, чтобы прижаться к ренджуновым губам.       — Всё хорошо? — хрипло спрашивал Ренджун.       — Да, все в порядке, — говорил Джемин. — Я дома, спи.       И тогда Ренджун засыпал.       Белые одежды и шарики, хризантемы, приветственные крики сменялись баррикадами на дорогах, коктейлями Молотова, фейерверками, светошумовыми гранатами и резиновыми дубинками.       Интернет-связи не было третий день. Ренджун читал старые книги из крохотной домашней библиотеки, смотрел скачанные в ужасном качестве фильмы, как в том самом детстве. Только сейчас ему просто удалось пробиться через vpn.       А ещё он не мог перестать листать ленту новостей.       Протесты, избиения, призывы к расправе.       Там, на ночных улицах, был Джемин. Его Джемин, одетый в полицейскую форму, по ту сторону баррикад и по эту — закона. И, видимо, по ту сторону правды — «каратель», «фашист» и «урод».       Кого волновало, что это была его работа?       Кого интересовало то, что он не пускал в ход оружие?       Ренджун просто хотел однажды проснуться, а небо за окном — чистое. И нет ни белых шариков, ни вертолетов, ни крови на асфальте.       И Джемин дома, и не стоит перед выбором: ударить безоружного человека или остаться без работы. И не думает о том, что станет делать, если попадётся на камеру после того, как ударил кинувшего в него кирпичом митингующего. И не окажется в слитых в сеть списках «людей в форме», а под окном — толпа желающих линчевать его, забив до смерти.       Каждый вечер, когда Джемина не было дома — каждый чёртов вечер, семь дней в неделю, — Ренджун закрывал глаза и думал, что в эту самую минуту Джемин может оказаться перед выбором. Что он стоит посреди улицы, и в его руках дубинка, а вокруг — безумная, беснущаяся толпа.       Кто-то из них вооружен.       Кто-то безоружен.       Кто-то хочет правды.       Кто-то крови.       У них с Ренджуном было будущее. Кредит на квартиру, распланированный бюджет, куча новой мебели в закладках смартфона, порушенные планы на отпуск и отчаянное желание жить.       Просто жить.       И не бояться того, что одной вот такой ночью одного из них не станет.       Там, на улицах были тысячи Джеминов — по ту и другую сторону баррикад, в форме и без, в автозаках, с коктейлями Молотова, избитые и покалеченные и избивающие и калечащие.       Шумно прогрохотал над головой вертолет. Ренджун задрожал, словно вибрируя от этого близкого, пугающего звука. По ночной улице его несло куда-то безликой толпой, кто-то кричал, взрывались светошумовые гранаты. Справа от дороги разбирали остановку, чтобы сделать баррикаду на дороге. Кого-то били. Слышался звон стекла, стоны и крики, сигналили машины — всё смешивалось в оглушительный вой, кружащий голову паникой и адреналином.       Взорвась петарда, взвыла сирена — то ли скорой помощи, то ли полиции. Ренджун вскрикнул, закрывая уши ладонями, упал на колени — бок обожгло болью, и чьи-то руки грубо дёрнули его, поднимая.       Люди в чёрной форме — у них всех были джеминовы глаза.       Один из них крикнул что-то, толкая его в машину, прямо в густоту темноты и спертого, пахнущего железно и вязко воздуха, и Ренджун наступил кому-то на ногу, упал, болезненно стукаясь выставленными в попытке защититься локтями.       Вокруг и внутри всё гудело. Ренджун вскинул голову, уронил короткий сдавленный крик.       Джемин, прижимая к окровавленной лодыжке ладонь, что-то сбивчиво бормотал в телефон, и другой Джемин — тот, что в форме, выбил его из рук, и тогда ещё один Джемин, сидящий рядом с Ренджуном двинул ногой в чужую грудь. Джемин в форме упал навзничь, и Ренджун зажмурился, сжимаясь в комок, не чувствуя, как по лицу катятся слёзы.       Лёгкие горели. Всё внутри горело, и пахло жженой резиной, кровью и разлитым алкоголем. Ренджун, дрожа и всхлипывая, обхватил себя двумя руками, припал к холоду стенки.       А потом проснулся от стука двери. За стеной тихо зашуршали, включая свет, послышался шум воды. Ренджун лежал, уставившись слепо в потолок, впитывал родные, домашние звуки: шелест одежды, тихие шаги, журчание воды и стук зубной щетки о керамический стакан.       На нетвердых конечностях Ренджун подполз к краю кровати, спустил ноги и высунулся в коридор. На часах было два пятнадцать пополуночи.       — Джемин, Джемин!.. — хрипло позвал он, и тот, только-только вышедший из ванны, в одном белье и с мокрыми волосами, успокоительно улыбнулся, склонился ниже, чтобы поцеловать. — Как прошла ночь?       От Джемина пахло ментоловым шампунем, усталостью, немного горечью. Напряжённой работой.       Войной — внутренней и внешней, разрушительной, страшной.       Ренджун обхватил его за шею двумя руками, утягивая за собой на постель, губами нащупал биение пульса на шее.       Нерастраченный адреналин гулял в джеминовой крови, и Ренджун, чувствуя, как чужое волнение передается ему, двинул бёдрами вверх, прижимаясь ближе, поймал ртом острый выдох.       — Кажется, всё становится спокойнее, — сказал Джемин, руками спускаясь вниз, чтобы приласкать спину, мягко сжать ягодицы, а потом сунуть ладонь между их телами, чтобы ненавязчиво погладить чужое растущее возбуждение.       Ренджун задохнулся стоном — это прикосновение было таким нужным, таким живым и реальным, оно растворяло следы ночного кошмара.       Джемин был дома. Его семья, его Джемин — живой, тёплый, прижимающий к себе близко, и Ренджуну захотелось засмеяться и заплакать.       Джемин погладил его по голове, стиснул в объятиях, будто пытаясь слиться воедино, срастись, переплел ноги:       — Я ужасно соскучился.       Ренджун стащил с них обоих бельё, целуя Джемина так, словно это был последний раз, словно уже завтрашней ночью тот мог не вернуться домой, оставшись где-то на ночной улице.       За окном стояла тишина, и лишь где-то в отдалении взрывались салюты. Они смешались в ренджуновой голове с джеминовыми стонами, с его сорванным в удовольствии дыханием, когда он толкался глубже, сильнее. Ренджун закрыл глаза, забываясь, захлебываясь в наслаждении.       Перед глазами у него стояло безоблачное голубое небо. На нём не было ни вертолетов, ни белых воздушных шариков, только ослепительное солнце.