Разговор о любви среди могил

Кагура никогда, ни разу, ни на одну минуту не поверила, что Гин-тян мертв. Поэтому на кладбище она не ходит. Но сегодня Тае немного лучше, и она просит отвести ее на могилу. Кагура хочет спросить, почему она не попросила об этом своего брата, но натыкается взглядом на поджатые бледные губы и спрашивает о другом. Кагура все еще Йорозуя и выполнять любые просьбы ее долг и призвание. Так что по узкой аллее они бредут вдвоем. Тае практически ничего не видит и тяжело опирается на руку Кагуры, несколько раз вздыхает, собираясь заговорить, и наконец спрашивает: - Кагура, скажи, Шин-чан тебя чем-то обидел? Кагура хмыкает от неожиданности. - Чего? Чо за бред? Мы друзья, ару. Друзья, да. И Кагуру действительно никто не обижал. Самоубийц нет. - Вы почти не разговариваете, если вдруг случайно приходите навестить меня одновременно. Он так изменился в последнее время. Стал такой серьезный, холодный. Всем сейчас тяжело, но мы обязательно должны держаться вместе. Понимаешь? Кагура, конечно, понимает и со всем согласна. Она все это слышит не первый раз и давно научилась отвечать, даже не вслушиваясь в свой голос. Маска приклеилась к лицу и уже почти не мешает. Шинпачи на фоне гипертрофированной ответственности за судьбы мира умудрился стать еще занудней и перестал закатывать истерики, но холодным так и не стал. Если дать себе труд пробраться через множество дурацких застежечек на этом его черном пальто, он там все еще теплый. И, наверное, все еще друг. (Жаль, что предатель, но это не та мысль, которую она позволит себе додумать) Вроде как надо сказать что-то Отае-сан, но слов внезапно не хватает, и они уже почти пришли. Остается последний поворот, Кагура смотрит себе под ноги, а когда все же поднимает голову, сбивается с шага. Человека, сидящего у могилы Гинтоки (да бля, да кто этот бред придумал!), она узнает из тысячи, как если бы они виделись только вчера. Окита. Руки на коленях, волосы в хвост, губы шевелятся. Помолиться что ли пришел? Этот тоже смирился со смертью своего данны? Злость вспыхивает солнцем сквозь тучи, бежит по венам предчувствием драки, колется крохотными иголочками в пальцах, и Кагура почти счастлива. Он, разумеется, не слепой, видит их прекрасно, поднимается на ноги, задерживая взгляд на Отае, затем тихонько делает два шага назад, уступая им место. Кагура теряется и вместо заготовленного язвительного приветствия продолжает идти молча. Что этот козел задумал? Это типа забота об убогих? Тае его не видит, но чуть напрягается, похоже почувствовала, как всполошилась Кагура. - Мы пришли. Вот здесь. – Кагура мягко подводит Тае к могиле. Злость никуда не делась, но с мордобоем и правда можно чуть подождать, так даже интересней. Негласное правило – больную не расстраивать: - Я немного пройдусь, зови если что. - Кагура … - Что? - Нет, ничего. Иди, конечно. Кагура разворачивается и уходит вглубь аллеи. Бывший садист Шинсенгуми держится на шаг позади, по-прежнему бесшумно, но спокойствие - видимость, аура глухого раздражения ощутима на расстоянии. Он может хоть до конца света размахивать тупым мечем и притворяться, что познал дзен, Кагура уверена, люди ни хрена не меняются. (Впрочем, до конца света осталось недолго, нет никакого смысла напрягаться по этому поводу.) Дойдя до следующего поворота, она останавливается, не стоит выпускать из поля зрения больную женщину, мало ли что. - Не хочу рассказывать ей про Кондо-сана, – Сого с дебильной травинкой в зубах и вечным пофигизмом на лице говорит тихо и смотрит куда-то вдаль. Кагура снова проглатывает готовый сорваться с языка адрес, по которому ему стоит сейчас пойти, и включается в конструктивный диалог: - Она не знает, - Кондо под арестом и ждет приговора. Разумеется, они решили Отае-сан не говорить. Не то чтобы она спрашивала, но Кагура смотрит эту мелодраму который год, слова не обязательны, и так все ясно. Злость темнеет и мешается с тоской и разочарованием. Ругаться больше не хочется. Хочется убить. Но формально пока не за что. - Что-то я тебя здесь раньше не видела, – голос бряцает явным раздражением, неожиданно сильным, даже с учетом собеседника. Сого смотрит на нее не отрываясь, что-то просчитывает в уме, и если он сейчас попробует рассказать, по каким дням приходит и что самой Кагуры тут не бывает, она наконец сломает ему челюсть. - Я думаю, он вернется. - И поэтому ты пришел на кладбище? - Теперь ее очередь смотреть в никуда с равнодушной мордой. Кагуре почти двадцать, жизнь дерьмо, слез не будет. Даже голос не дрожит. А ублюдок никогда не был идиотом, перелом челюсти отменяется. - О, я бы с удовольствием написал письмо, но он не оставил адреса, - а здесь уже ясно слышен сарказм. Неужели драка все-таки будет? Кагура так широко улыбается, что Окита отступает на полшага назад. Где- то на краю сознания вспыхивает, что если бы Шинпачи мог шутить, все было бы не так паршиво. Кагура мысленно поднимает ногу и втаптывает эту мысль туда, откуда она вылезла. - Можешь оставить письмо у меня, передам при первой возможности. Я ж преемница, - вот так, да, у Кагуры больше всех прав, не сомневайся. - Ну с последним не все согласны, - яда в его голосе в самый раз, как же ей этого не хватало, кто бы знал, - так что на письма и времени то не будет. Придется играть день за белых – день за черных. Это я про тебя и подставку для очков. Или вы можете устроить турнир. Я бы предложил обратиться в суд для раздела имущества, но вы вряд ли успели оформить отношения. - Какие отношения?! Ты что, дебил?! - Прости, не могу избавиться от мысли, что вы ведете себя как бывшие. Во всех смыслах, - Сого нахально улыбается (Кагура отворачивается на мгновение позже, чем следовало бы), - Эй, ты же вроде уже не маленькая, чтобы смущаться. Кагура метит кулаком в лицо, но задевает только волосы, противник успевает уклониться и отскочить назад. Даже не пробует схватиться за свой тупой меч или ударить в ответ, выглядит почти равнодушным. Вроде ничего особенного не сказал. Она взрослая девочка в мире, летящем ко всем чертям, и давно научилась разговаривать матом и ломать руки, протянутые куда не надо, но он вроде как свой и поднимает хвост на своих, и они стоят посреди кладбища, и пытаются подраться, но даже это у них нормально не выходит. Смущение сплетается с яркой искристой злостью, копившаяся жажда битвы сносит тормоза, и Кагура неожиданно для самой себя выдает: - С чего это вдруг ты заговорил об отношениях? Тебя давно раком не ставили? Застывают оба. Лицо напротив абсолютно пустое, в глазах бешенство – темно-красное, густое, плещется и сейчас польется через край. («Я убью тебя. Что ты творишь, идиотка? Я – просто – сейчас – тебя – убью» - Кагура буквально слышит это в своей голове). Пару ударов сердца она наслаждается опасным моментом, кровь ято впитывает адреналин и поет что-то давно забытое и родное. - Ты вообще понимаешь, что несешь? – голос звенит от напряжения холодной сталью, он балансирует на грани, и похоже, Кагура перегнула палку. В конце концов, она хотела драки, но опять ничего не получится, потому что Сого сейчас выбирает между снести ей голову или развернуться и уйти. Оказывается, он умеет держать себя в руках. Становится грустно и как-то муторно. По всей видимости, с лицом у нее что-то сильно не то, потому что ее потенциальный убийца медленно выдыхает и смотрит с жалостью и недоумением, как если бы она сломала себе шею, упав с дивана. А Кагура зависает в моменте и пытается понять, какого хрена. Когда-то давно она сама по себе решила, что в отношениях садиста с его замкомом что-то нечисто, как минимум с одной стороны. Кагура никогда об этом ни с кем не говорила, и даже как-то особо не задумывалась, потому что повода ни поржать, ни пожрать в этом не было. И нынешние закидоны пожалуй вписываются в «конец романа», и шляется по городам и селам, как душа неприкаянная, и в рот всякую дрянь тянет, и волосы отрастил как у … Только все это не ее дело, ей бы в своем одиночестве не утопиться, и нет никаких причин, почему ее это должно начать волновать сейчас. Только расползается в душе темная тяжелая тоска, и сквозь нее проступают отрывочные глупые мысли, которые ей очень не хочется пускать в свою голову. А еще лучше – изобрести машину времени и никогда этого разговора не начинать. Потому что они ведь встретились на кладбище, так? У чьей могилы? Ага. И чувство это отвратительно напоминает ревность. И она может сколько угодно доказывать свои права, только прав у нее нету. И не было. Ничего не было. И очень может быть, что теперь уже и не будет. Смотреть на собеседника не хочется, она просто не знает, что сказать, и не хочет думать, и все это так не важно. Потому что она стоит среди могил, которых с каждым днем становится больше, и это хорошо, что у людей все еще есть силы ставить памятники. Ничего и никогда уже не будет как прежде, ни прежних имен, ни прежних проблем. Забудь. Просто взрослым девочкам иногда очень хочется, хоть чего-нибудь – заплакать, завыть, забыться, перестать дышать и застыть как одно из этих каменных изваяний. Кагура вздрагивает и не сразу приходит в себя, Отае-сан зовет ее, а она не обращает внимания. И, похоже, Окита только что постучал по ее зонтику как будто это дверь. Ну хоть кто-то посреди этого грёбанного апокалипсиса еще смеется. Издевательски улыбаясь, он отступает, явно собираясь уйти. Не успевает. Кагуру все еще не отпустило осознание момента и на образ человека, который уходит, внезапно накладываются другие лица, сколько их было уже, тех, кто не вернулся или вернулся чужим. Быстро, чтобы не передумать, она преодолевает разделяющее их расстояние и обнимает за шею. Одного за всех. Сого вопреки всем ожиданиям молчит, Кагура чувствует его теплую ладонь между лопаток. Тае снова ее зовет, надо идти. Даже если мир рушится, у нее еще много дел. Кагура расцепляет руки, мимоходом удивляясь, с какой силой вцепилась в парня, могла и придушить, но он не отпускает. На одно мгновение притягивает ближе к себе, и наклонившись к самому уху, с тихой насмешкой говорит: - В следующий раз просто подеремся, - едва коснувшись мочки губами, резко разворачивается и уходит. А Кагура бредет обратно, подхватывает под руку Отае – сан и пытается собрать себя в кучку. Им еще предстоит долгий путь обратно в больницу, довольно неприятный и не исключено, что опасный. Тае выглядит больной, даже не смотря на капюшон, скрывающий белые волосы, чудо, что к ним никто не прицепился по дороге сюда. Болезнь заразна, люди избегают больных, нелюди нападают из-за угла толпой и забивают насмерть. А закона в этом городе больше нет. И хрен с ними, с правами, у нее действительно много дел. -…. с моей стороны. Мне не стоило просить тебя идти со мной, для тебя это тоже нелегко, - Тае говорит уже какое-то время, Кагура прослушала, но и так понятно о чем. – Но мне очень хотелось с ним попрощаться. Вряд ли меня еще раз отпустят из больницы погулять. Они все поверили и смирились. Кагура не спорит, никому ничего не доказывает, просто пропускает мимо ушей. Она не станет называть своих друзей предателями, но это не значит, что ей не больно. Вот только сейчас она смотрит на молодую женщину с седыми волосами и понимает, что Тае больна, она умирает. Гин-чан разумеется жив, но его здесь нет. А Кондо – сан еще здесь, но очень скоро жив не будет. Она уже не встретится ни с одним, ни с другим. Впрочем, у Кондо еще есть надежда. Выходя за ворота кладбища, Кагура думает, что наверное стоило предложить Сого свою помощь.