Яшка

      С улицы незаметно проскальзывает шальной лунный зайчик, забытый, видимо, и совсем потерявшийся в тёмном небе среди гаражей и одинаковых пятиэтажек. Окна в этом районе у всех плотно зашторены, спрятаться негде, одна лишь квартира "Багрового Фантомаса", не приглушённая занавесками, светит ровным жёлтым прямоугольником.       На тумбе около дивана работает жужжащая лампа, распространяя тепло по комнате. Шершень прибивается поближе к ней с подушкой и смятым одеялом в руках. Роза-Робот садится рядом, поджав по-турецки ноги. — Яшк... — по имени. Тихо очень. Даже слышно, как лунный зайчик скребёт по стене.       Шершняга сначала вздрагивает с непривычки. Настоящим именем его может назвать только мама, Роза или полковник Жилин; и то мама умерла в прошлом году, Жилин лучше бы вообще никогда к нему ни по какому вопросу не обращался, а Роза-Робот так говорит только когда Яшка трезвый и закодированный. Сегодня как раз последний случай, и для Розы это как праздник, хотя Шершень сам-то особо не понимает, почему. Но гитарист от счастья прям светится; по-своему, устало, из последних буквально сил, но радуется, берёт в руки чужую ладонь, гладит пальцы, проводит подушечками по скулам, смотрит в лицо, а у самого на глазах какие-то непонятные совершенно слёзы непрошенные. — Яш, я, блин, в таком восторге от того, что ты вернулся, блин, ты себе не представляешь нахрен, как я по тебе соскучился, ю ноу, прям коллапс ваще, — от волнения Розин язык окончательно путается, слова-паразиты наскакивают друг на друга, завязываясь в абсолютно непереводимую абракадабру, а Роза бросается Яшке на шею, влажными глазами тыкаясь в плечо. Реветь как сопливая восьмиклассница стыдно, но по-другому не получается. Получается только всхлипы проглатывать и футболку на чужой спине до хруста в суставах сжимать.       На душе радостно, грустно, волнительно и спокойно одновременно, как будто всё внутри мечется демоническими чёрными богинями, не находя выхода. У Розы-Робота мысль в голове лишь об одном стучит: Яшка дома; Яшка трезвый; Яшка здесь, на диване, в подушках и простынях, не среди бутылок, и даже ни один шприц рядом не валяется; даже рана от иглы в сгибе локтя зажила. А ещё у Яшки, когда он не болеет, глаза такие чистые, голубые до одури, и в них вся комната целиком отражается вместе с глупым Розиным лицом. Роза от всей этой каши в своей голове не то воет, не то смеётся в Яшкину шею, мокрую от чужих слёз.       Шершень смотрит на белокурый затылок, но так ничего понятнее не становится. По привычке поднимает руку, несмело проводит по Розиной спине пальцами, высчитывая торчащие позвонки. Глупый у него Роза-Робот. Плачет чего-то, а с чего бы ему плакать? Всё хорошо ведь. — Роза, меня всего н-неделю дома не было. Я в этой твоей клинике лежал, — на секунду Шершень успевает подумать, что в больнице его не до конца вылечили или что-то не то дали, потому что даже самые окисленные галлюцинации осмыслить проще, чем тихо скулящего Розу-Робота у себя на плече.       Гитарист несильно бьёт друга ладонью в грудь. — Блин, Шершняга, тебе в больничке надо было ещё мозги заодно вколоть, блин, ничё ты не понимаешь, канарейка, блин, долбанная.       Глупый у него Яшка. Вообще безнадёжно. Тут только тупой не поймёт.       Шершень моргает глазами собственному мутному отражению в телевизоре. То в ответ жмёт плечами, потому что такое же безнадёжное. Шершняга продолжает гладить Розу по спине, но уже смелее, целой ладонью. Так они сидят долго-долго, и время неспешно покачивается в такт движениям руки, тягучее, как жвачка. — Роз... Роз, не реви. Ты зачем?.. Ты же видишь: я тут и у нас всё есть. Хочешь, завтра малышек позовём, устроим вечерину? — Да к чёрту малышек, — затихая, откликается Роза-Робот. И ни одного "блин нахрен" в этом предложении. — Тогда давай я тебе расскажу что-нибудь? Про речку или как я в Ульяновске на олимпиаде по физике от ментов бегал? — Расскажи про деревню лучше, — Роза отстраняется, растирая по щекам кулаками остатки слёз, и виновато улыбается, мол, прости, что устроил тут, вообще не стильно получилось.       Он любит, когда у Яшки соображаловки хватает рассказать о чём-то, кроме желания сходить поссать. Редкие вечера с настольной лампой, закрытым окном, отопленной комнатой и трезвым Шершнягой под боком заставляют Розу-Робота чувствовать себя немного счастливее, чем обычно, даря приятное ощущение завершённости и давно потерянное где-то в детстве тепло. В такие моменты у них обоих появляется дом. — Я про деревню кое-где не помню уже, — хмурится Шершень. — Я напомню, давай, блин.       Роза заново устраивается на диване, сбив вокруг себя одеяло на манер гнезда. Шершанский вертит в руках старенький будильник и, слегка заикаясь, начинает рассказ.       Слова льются долго, успокаивающим Яшкиным полушёпотом заполняют комнату, убаюкивая. Роза-Робот чувствует, что устал, но усталость какая-то приятная, пусть и тяжёлая очень, как мешок картошки на веках. В сон клонит каждые пять минут, но Роза боится заснуть сейчас, когда Шершень такой здоровый и уютный, рассказывает знакомую историю про коров и танцы в райцентре по выходным; боится, что уснёт и потеряет все эти моменты своего тихого счастья, Яшку своего... потеряет. От этой мысли голова тут же дёргается кверху, Роза осоловело смотрит на замолкнувшего Шершня, и в глазах у него так много всякого намешано, что и не разберёшь сразу. — Роза, ты чё?       Моргает. В себя приходит. — Ничё, Яшк. Продолжай, блин. Ты про трактор рассказал уже? — Не. Слушай.       Веки тяжёлые. Спать тянет. Яшкин силуэт постепенно исчезает в свете лампы, время оплывает, как парафиновая свеча, но Роза упорно со всем этим борется, положив голову на спинку дивана. Слушает чужой голос. Хочется ещё посмотреть, послушать, потрогать, остаться, просто посидеть рядом, в конце концов, а всего так мало, что не получается забрать, сколько хочется. Жалко, жалко... Роза-Робот всё-таки засыпает, схватившись пальцами за чужое запястье. Шершень не против. Он только укладывает белокурую голову себе на колени, продолжая рассказ.