i can't control myself

дазай ревнует отвратительно. прекрасно понимает, что у него нет на это никаких прав, но сделать с собой ничего не может. от ревности сводит скулы, появляется неприятная одышка из-за ускорившегося сердцебиения, в глазах темнеет. чуя заслуживает гораздо большего, чем он сам, и дазай это прекрасно знает. легче от этого знания не становится ни на грамм. дазай разрушает все, к чему он прикасается. его любовь смертоноснее, чем поцелуй самого дьявола, ядовитей, чем клыки василиска. он не умеет правильно любить, не умеет заботиться о людях, не понимает природы человеческих отношений и того, как все должно быть по-правильному. чужая боль нередко забавляет его и лишь на самом краю смерти он находит в жизни что-то интересное и ценное для себя. он хочет чую целиком для себя и ни для кого другого больше. хочет, чтобы рыжеволосый принадлежал только ему, и чтобы лишь его одного грел этот огонь, пылающий в его груди. дазай никогда не горел, лишь слабо тлел, и ему пиздец как интересно, как скоро этот огонь выжжет его дотла. он никогда так с ним не поступит, прекрасно понимая всю токсичность подобных взаимоотношений. он никогда не заставит чую выбирать между всеми и собой. наверное, самое дерьмовое в этом то, что не сделает этого осаму вовсе не потому, что это неправильно. а потому, что он боится, что выберут не его. дазай от своей любви задыхается. она душит его темными ночами, когда рядом никого нет, а в его голове слишком много места для него одного. в его голове страшно и одиноко, там полно демонов, таких страшных, что сатана бы ему позавидовал и попросил бы одолжить парочку. в этой любви нет ничего хорошего и правильного, как и в нем самом. он лишь отвратительно отчаянно пытается стать лучше, но ода был прав: для него нет разницы. добро и зло, тьма и свет, агентство и мафия, для дазая нет разницы. его всегда будут окружать люди, которых он будет по-своему недостоин, которым он будет причинять боль ввиду каких-то особенностей своей личности. ему просто нет места нигде, но он с остервенением пытается кому-то доказать, что это не так. кому? а черт его, блять, знает. уж точно не самому себе. имя бывшего напарника с губ его всегда срывается странными звуками, слишком нежно, слишком мягко, слишком неправильно. дазай ни с кем так никогда не разговаривает, но накахара чуя из его уст звучит всегда как трель соловья, как самое красивое пение на свете. он просто не может говорить о чуе иначе. ему кажется, что он с ума сходит, ну или сошел уже давным-давно, что по нему плачет тюрьма, психушка, что угодно, но только не белый свет, по которому он по каким-то причинам все еще ходит. если бы только у него получилось действительно умереть, он стал бы самым счастливым человеком на свете. проблема только в том, что он провинился в чем-то перед смертью, и та отказывается принять его в свои ласковые объятия. а осаму бы все отдал, лишь бы больше ничего и никогда не чувствовать. кожа чуи под его пальцами всегда ощущается такой мягкой и горячей, прикосновения к его губам — лучшими мгновениями жизни. иногда дазаю кажется, что он существует от одного их поцелуя до другого, потому что только в эти моменты он снова что-то чувствует. ему хочется рассмеяться истерически, хочется схватить самого себя за грудки, встряхнуть, сделать хоть что-то для того, чтобы все это закончилось. но проблема в том, что он прекрасно знает, что это никогда и никуда не уйдет. он может делать все, что угодно, но это чувство никуда не денется. парень знает это слишком хорошо, он пытался. после ухода из мафии он лишил себя всяческих контактов с накахарой, думая, что долгая разлука уничтожит эти чувства. он искренне верил, глупо надеялся, что это, чем бы оно ни было, прекратится. думал, что он будет готов встретиться с ним снова и не чувствовать ничего. он уверен, что вынесет спокойно его гнев и ненависть. ничто не режет дазая так сильно, как злоба в родных глазах. ему кажется, что ни одна его попытка суицида не была столь болезненной, как эта встреча. слова чуи режут его без ножа, и самое дерьмовое в этом то, что осаму знает, что он заслужил. а еще хуже то, что легче нихуя не становится. эта любовь душит его, она будет душить чую до конца его жизни, если тот узнает, что ничего еще не закончено, и дазай заставляет себя молчать. издевается над чуей, использует его, глумится над ним. он делает все, чтобы парень ненавидел его, чтобы думал, что дазай действительно его на дух не переносит. из осаму дазая вышел бы неплохой актер театра, знаете ли. дазаю хочется на колени перед ним опуститься, боготворить его, возвести храм в его честь. накахара чуя в его глазах — идеал и божество, центр вселенной и смысл ебучей жизни. дазай вместо этого шутит отвратительные шутки, ранит чую все сильнее, уничтожая любые шансы на то, что между ними когда-то могло бы быть. он не умеет быть хорошим человеком — только притворяться им. он не умеет любить правильно — его любовь вязкая и скользкая, в ней запутаться и утонуть проще, чем дышать. он не умеет жить — лишь существовать из одного дня в другой, ненавидя этот мир, эту жизнь и обстоятельства, загнавшие его в этот бесконечный круговорот боли. и если вернуться к началу... дазай ревнует отвратительно. он ревнует чую к каждому, кто подходит к нему. к каждому, кто мог бы оказаться рядом с ним. к каждому, кто может позволить себе заговорить с ним так легко и свободно, кто не будет переживать о том, что сделает одним лишь разговором так больно, что накахара потом еще нескоро придет в себя. он ревнует к ним всем, потому что слишком хорошо знает, что никогда не сможет быть на их месте. осаму дазай прекрасно знает, что не создан для любви. но ради чуи ему бы так хотелось попробовать.