рычь

Яку выходит из школы — последний раз в своей жизни, может быть — и на выдохе полушёпотом: — Я кто? — Ты лучший, Яку-сан. Яку прыскает и смотрит на Льва с сочувствием. — Сними очки свои розовые, пожалуйста. — Я без очков, Яку-сан. — Ты ж мой хороший, — ядовито улыбается Мориске. — Такой… — он машет руками, пытаясь подобрать слово, но бросает это дело. Лев пожимает плечами — ну да, именно такой, он понимает. Это не мешает ему считать Яку самым классным человеком на свете. И он не боится ему об этом напомнить. Яку оглядывает теперь бывших одноклассников — они все выпускники сегодня — и они-то знают, куда им идти (сначала домой плакать мамам, лучшим друзьям или первым любовушкам в плечи, а потом — в светлое будущее). Мориске идти некуда. — Яку-сан, придёшь потом ко мне на выпускной? — немного покачивается от нетерпения Лев рядом с ним. — Я не собираюсь жить так долго. — Ну Яку-сан! Яку снова фыркает, потом тянет Льва за галстук — заставляет наклониться — и треплет его волосы. — Приду, если не оставят на второй год. И если мы всё ещё будем общаться. — А что нам помешает? — с любопытством смотрит Хайба. — Ты наконец-то снимешь розовые очки, — с какой-то мягкой грустью говорит Яку и отпускает его. — Ладно, пойдём подостаём Куроо, а то он уже во всех учителей успел прослезиться. Лев соглашается. Куроо находится легко на заднем дворе школы, он читает какую-то лекцию второгодкам, которые остаются теперь без его покровительства, и Ямамото едва сдерживает слёзы, Фукунага наверняка придумывает, как эти фразы разогнать в новые шутки, а Кенма слушает вполуха, но в знак уважения ни во что не играет и просто следит за всем происходящим. — Ладно, мои юные друзья, — завершает свой разговор Куроо, — мы тут с Яку кое о чём переговорим. — Тогда встретимся в кафе, как планировали? — уточняет неожиданно собранный Лев. Куроо кивает. Все отходят, а Яку садится на скамейку рядом с Куроо и вытягивает ноги. — Ну, решил что-нибудь? — Куроо осторожно смотрит на Мориске. — Мы не говорим о будущем, — ворчит Яку. — Ну, я думал, это было правило до выпуска. — Ничего не поменялось просто из-за того, что мы выпустились. — Сам-то веришь? — Ну вы все просто стали немножко растеряннее и грустнее, а я таким был по жизни, — Яку постукивает пальцем по виску, намекая, что проявил смекалочку. — Это не самый умный поступок в твоей жизни, — вздыхает Тетсуро. — Ты даже не представляешь, что у меня в топе тупых поступков, — усмехается Яку. (У него там — притвориться спящим, когда Лев во время последнего лагеря ночью решил мазнуть губами по его щеке и долго-долго извинялся, и потом ни разу не поднимать эту тему, потому что Хайба со своей придурью, мало ли, что там к его вечному восхищению примешалось от разговоров о том, что Яку всё, Яку в его школе закончится совсем скоро, и с Токио они будут перегрызать друг другу глотки, игнорируя звонки, сообщения и встречи.) — У тебя есть план, — Куроо чуть прищуривается, зная, что говорит правду. — Ну да, — Яку и не скрывает, — я расскажу, если не облажаюсь. Всё, пошли поедим, я не могу уже вот это вот всё, будущее, планы, всё это херота, Куроо, правда. — Какой ты мудрый. Ты как будто, знаешь, такой дед-мудрец из сказок. И такой же низенький… Яку мощным толчком скидывает Куроо со скамейки и смотрит на него сверху вниз. — Что-что? — агрессивно щурится он. — Говорю, ты мудрость нашего мира, — Тетсуро забавно кланяется. Яку фыркает, встаёт и идёт к воротам, ожидая, что их последний школьный поход в кафе будет странным — и запоминающимся. Яку и Куроо поступают в огромный Токийский университет и почти не пересекаются. Пока Тетсуро пытается постичь истины менеджмента и корпоративной коммуникации, Мориске поступает на электрофизику. “Хочу, чтобы меня ударило током”, — объясняет он своё решение (и соблюдает технику безопасности). Они оба играют в университетской команде, но Куроо сразу говорит, что не собирается в большой спорт, а вот Мориске без игры свою жизнь представить не может, потому что именно на поле он чувствует себя полезным и крутым, да ещё потому что вообще-то обожает именно играть. Проигрывать или побеждать — лучше побеждать, конечно, потому что так остаёшься дольше на поле — главное, чтобы игра была, и была долгой. Со Львом они почему-то продолжают общаться, и у Хайбы неизменно — звёздочки в глазах. Яку кутается в толстовку с капюшоном усиленнее. Лев много болтает, но это нисколько не раздражает, наоборот — здорово, что кого-то жизнь ласкает солнечными лучами. — Яку-сан, если меня сделают капитаном Нэкомы в следующем году, можно мне?.. — Лев как-то неуверенно дёгает за край своей футболки. — Можно мне будет кое-что у тебя попросить, а ты согласишься? Яку фыркает. — У тебя прям и желание уже есть? Лев кивает и немного краснеет. — Ну пусть, — пожимает плечами Яку. — Ты соглашаешься, потому что уверен, что меня не сделают капитаном, да? — Ого, а ты умнеешь, — Мориске усмехается. — Но на самом деле нет. Я знаю, какой ты старательный, сколько сил приложил, через что прошёл — так что, я думаю, у тебя есть шансы. Лев сияет так ярко — Яку снова прячется в капюшоне. — Это всё из-за того, что я знаю такого классного Яку-сана! — Не-не, это явно не из-за этого, не приписывай мне ересь такую. Лев вздыхает, но всё же не может смириться с тем, что Яку от его комплиментов так легко отказывается. Может, слова Хайбы и вовсе не нужны Мориске, он ведь не самый близкий ему человек, наверное, Лев ему надоедает своими восторгами — но сдержаться тоже не может. Они доходят до набережной, и вот здесь Яку перестаёт кутаться, чтобы холодный морской ветер заполз под кофту и свернулся клубочком в лёгких, оставляя в подарок не кулончик в виде ракушки, но неизлечимую болезнь. Лев что-то тяжело обдумывает — Яку такое тоже тяжело, потому что Хайба может перенапрячься и выдать какую-нибудь дичь, и Мориске будет на неё рычать, с максимальной скоростью придумывая, как бы Льву объяснить, в чём он там ошибался. Поскорее бы беда прошла — Яку её торопит, дёргая Льва за рукав косухи, которую он отжал у одного из друзей Алисы, которая в последнее время стала тусить с дизайнерами и моделями. — Говори, о чём думаешь. Лев не успевает восхититься тому, какой Яку проницательный, да и восторг из-за Мориске — это что-то постоянное, в подсознании, это одно из чувств познания мира, и Хайба без этого восхищения словно слепой. — Яку-сан, я надоедливый? Ой беда-беда, как Яку и думал. — Ну вот что тебя натолкнуло на такие мысли? Нет, ты нормальный. Ладно, не то чтобы нормальный, но… — Яку хмурится, снова подбирая слова. — Общаться с тобой приятно. — Просто мои слова словно до тебя не доходят. — Так ты вымахал каланчой, говоришь куда-то в небо, мне не слышно. — Ну Яку-сан, — добавляет ноющих ноток Лев, — ну будь серьёзнее. — Я тебя всегда слышу, — вздыхает Мориске. — Но игнорируешь, когда я тобой восхищаюсь. Яку смотрит на него так, словно слышит его впервые, но потом медленно говорит: — Потому что ты наивный, Лев, и ты видишь какую-то очень, очень улучшенную версию меня. Хайба хмурится. — Я вообще-то не тупой и знаю, что ты можешь быть несносным. — Ого. Ну пойдём куплю тебе такояки за такое открытие. — Яку-сан! Но Мориске тянет его к ближайшему киоску с уличной едой, намекая, что разговор окончен. Лев немножко сердится — Яку отмечает про себя, что злой Хайба выглядит одновременно мило и вызывающе. Возможно, Лев ему нравится — Яку не отрицает, он умный мальчик; когда его после выпускного на полу крутило от тоски по конкретному человеку, а не по школьному периоду, это что-то да значило, и Мориске неизменно писал Хайбе, и они шли гулять, и тоска отпускала, а вечером наваливалась с новой силой — “представь, если бы ты был именно таким, каким он тебя видит, и представь, как разочарование будет искривлять его прекрасное лицо, когда он тебя узнает по-настоящему”. Поэтому Мориске ничего не предпринимает, они просто странные друзья, и его это почти устраивает. С жизнью так же — она его почти устраивает. И плевать, что это почти выливается в бессонные ночи, в постоянное “да я почти во всём плох и всё рушу” и в изматывающий поиск себя. С электричеством, конечно, прикольно, но куда прикольнее прогуливать пары и слать воздушные поцелуи всему оружию, которое могло бы быть направлено на тебя, если бы в мире царила справедливость. Лев становится капитаном. Не выдерживает и присылает всем свою фотку, где он в футболке с первым номером. “нэкому надо переименовать просто в кому”, — жалуется Яку Куроо, и тот уже готовится к циклу лекций “А вот когда я был капитаном!..”. Но Яку однозначно рад, гордится тем, какой путь Лев прошёл, даже если часть пути ехал на цирковом колесе или шёл спиной вперёд. Заодно вспоминает своё обещание, и становится очень любопытно, что ж тогда Лев от него хотел. Хайба, словно почувствовав, что про него вспоминают, присылает смс с просьбой встретиться — отчего-то с кучей опечаток, словно он там сильно волнуется. Ну как тут отказать. Лев зовёт Яку к себе домой, и это всегда волнительно, хотя Мориске здесь был уже много раз. Просто здесь уютно, и смотрят с теплотой, и чувство ненужности ленится грызть голову и сворачивается до незаметного мягкого мурчащего клубка. Дома никого нет — ожидаемо днём в будни, и Яку продолжает гадать, что ж там Лев попросит. Может, повзрослел и понял, что правильнее всего попросить Яку исчезнуть из его жизни? Может быть, может быть, Яку будет только гордиться. Лев явно немного смущается, и Мориске хочется потрепать его по голове и сказать, что всё классно, жизнь хоть и летит под откос постоянно, но на самом деле вообще не ощущается, а оттого даже весело, а значит, можно говорить что угодно. — Яку-сан, помнишь, ты обещал мне выполнить одно моё желание? — Помню, — ухмыляется Яку, мол, удиви меня. Лев смотрит с несвойственной ему серьёзностью, которая делает его — ох, вау, смотри так на меня почаще — Яку не может найти слов, даже не пытается. — Яку, — голос у Льва чуть-чуть дрожит, но он справляется. — Встречайся со мной. Мориске молча несколько раз моргает. — Что? — Дай мне, пожалуйста, шанс и встречайся со мной, — Лев складывает руки в умоляющем жесте. — Ты мне очень нравишься. — Наверное, сначала признаются, а потом зовут на свиданки, — Яку несколько ошарашен, поэтому хватает только на что-то почти циничное. — Ой! Хорошо, Яку-сан. Ты мне очень нравишься. Дай мне шанс и встречайся со мной, пожалуйста. В голове у Яку хорошо бы поселиться пустоте, но вместо неё — хаотичные мысли. Сказать — ты мне тоже — это подписать им приговор, обречь на отношения, а куда Яку в отношения, боже, когда путь его — на какую-нибудь ментальную помойку. Но отказаться — это потом на полу будет крутить от тоски каждую ночь, и каждую ночь будет больно, даже если полуистеричная тоска войдёт в привычку. С другой стороны, если Яку согласится, то они со Львом будут проводить гораздо больше времени вместе, и Мориске покажет ему, какой он плохой, а ведь это очень важно — показать Льву правду, чтобы он разочаровался и больше не смотрел с таким блеском в глазах. — Сам сбежишь совсем скоро, — горько усмехается Яку, — так что давай. Это, видимо, какая-то болезнь — настойчиво искать ситуаций, где можно проявить своё плохое перед человеком, который видит в тебе только хорошее — и который является в твоей жизни таким же самым хорошим. И лекарства от неё Яку даже не ищет. Потому что быть Яку Мориске — это, видимо, тоже само по себе является сдвигом по фазе, выходом за рамки любой ментальной стабильности, и вылечивать надо Льва и весь мир от него — но это ж заигрывания со смертью, в списке лекарств суицида нет, мир всё ещё несправедлив. — Не сбегу, — уверенно говорит Лев. Такая уверенность — аж до мурашек, ну-ка скажи что-нибудь ещё с такой же верой в свои слова, я тут позамираю в восторге. Яку кивает, и теперь вроде как надо что-то сделать, как-то прям подтвердить, что Лев в своём признании не разочарован и что Мориске действительно согласился, но у Хайбы вся вселенная вокруг находится в медленной перезагрузке, а Яку разбирается в отношениях ещё меньше, чем в себе самом. — Подожди, ты согласен? — наконец-то доходит до Льва. — Ой тяжко нам будет, — качает головой Яку. — Да-да, согласен, чтобы ты понял, что я не работаю в нормальных отношениях. Лев несколько раз вдыхает воздух ртом — а потом жмурится и неловко целует Яку. Ох, Лев-то тоже в нормальных отношениях не работает. Поцелуй смазанный и робкий, но Лев даже не расстраивается, потому что рисует в голове им тысячи идеальных поцелуев. А потом в ужасе хватается за сердце: — Боже, Яку-сан, прости, тебе ж может быть неприятно. Ты-то не сказал, что я тебе нравлюсь. Яку сдерживается, чтобы ответить: но ты мне не — потому что это неправда. — Мне с тобой не противно, наверное, ничего, — честно говорит он и отводит взгляд. Наверное, даже краснеет. Лев снова блестит — и целует уже увереннее. Ой беда-беда, правда беда — потому что очень хорошо. На самом деле ничего почти не меняется: они ходят в те же кафешки и говорят на те же темы, Лев всё такой же искряще-нелепый, Яку — угрюмо-ухмыляющийся, только на пустынной набережной Хайба не боится взять его за руку, а вечерами они целуются в подворотнях. Льву всё время приходится наклоняться, потому что Яку встаёт на цыпочки всего для одного поцелуя в неделю (но Хайба безмерно рад). И Яку ведёт себя по-своему: ругает за непунктуальность, посмеивается над романтичными штампами, отменяет встречи, если на него нападает апатия из-за осознания собственной бессмысленности, иногда приходит на встречи в какой-то повседневной тоске и много молчит. Но Льву даже не приходится это всё терпеть, потому что это — это тоже Яку, и он его обожает любым — в тоске и в радости. Жаль, что Мориске до сих пор не верит и на всё смотрит с горькой усмешкой. Поэтому Лев как-то заявляет: — Знаешь, Яку-сан, мне не очень нравится, что ты мне всё ещё не веришь. И что ты до сих пор не говоришь, нравлюсь ли я тебе или наши встречи — это просто попытка отвлечься от твоей вечной тоски. Яку оглядывает комнату Льва, радуясь, что ничего не попадается под руку острого, чем можно было бы проколоть себе горло — вот, смотри, именно по этой причине я ничего не говорю. — Просто я мудак, Лев, доброе утро. — Да нет же! Лев хмурится, и теперь это не мило и не вызывающе — Яку бы такое выражение не хотел видеть, хочется расправить складку меж бровей и поцеловать успокаивающе в лоб. — Ну прости, что я такой херовенький, — пожимает плечами Яку. — С печалью своей этой тупой, необъяснимой, прости, что гружу тебя своей мрачностью, — он начинает заводиться, — что прихожу к тебе таким, какой я есть на самом деле, уж извини, что я ни на что романтичное не способен, что мои чувства — это какая-то помойка, в которой мне противно возиться. — Ты… — Лев вздыхает и вместо слов приобнимает раздражённого Мориске за плечи. — Наверное, тебе нужно время, чтобы это обдумать, да? Все эти наши встречи, наше будущее, вот это вот всё. — Да нет никакого будущего, — Яку отталкивает Льва. — И всё же подумай. Я не буду тебя доставать, пока ты не подумаешь. — Мы так и навсегда можем разойтись, — почти рычит Яку. Лев на это несдержанно улыбается: — Значит, тебе неприятна мысль о расставании? — Ой да пошёл ты, психолог херов, — Яку показывает ему средний палец и вылетает на улицу. Аж голова кружится от того, какой Лев… понимающий. Всё-то он в Яку видит-разгадывает — и всё ещё хочет быть рядом. Дурак дураком, честное слово. И всё-таки верит, что у них может любовушка, а не смесь восторга и бегства от реальности. Сколько ж в нём оптимизма, а. И до вытья хочется, чтобы Лев оказался прав, что всё у них может быть, если Яку честно признает, что он с Хайбой не потому, что это как-то спасает от ночной тоски, а просто потому, что у него к нему — большое и светлое чувство, и что Лев знает про Яку всё-всё — плохое-хорошее-ужасное-лучшее — и всё-всё это принимает и любит. Но Мориске не видит большого смысла сражаться за свою счастливую концовку, поэтому позволяет себе первые дни ни о чём не думать. Ночная тоска возвращается сразу же, и он привыкает засыпать под рассветы, которые не приносят ни солнечного тепла, ни света, ни надежды. Лев угадывается в каждом луче, и Яку задёргивает окна плотными шторами. Он зарывается с головой в учёбу, и в университете удивляются, что мальчик, который любит прогуливать, на самом деле такой умный. На самом деле это не сильно помогает отвлечься от мысли о том, что он до тошноты скучает — и что, наверное, его страх быть счастливым убивает его гораздо больше, чем возможность этого счастья, которого он так опасается, потому что оно, скорее всего, окажется иллюзией. На одной из пар преподаватель обещает поставить высший балл за экзамен тому, кто первым справится с проектом, и Мориске становится этим счастливчиком, потому что прекрасно разобрался в этой теме. Под едва слышимое цоканье одногруппника он получает своё “отлично”. Хочется сразу похвастаться Льву — тем более они и не расставались, и не прекращали общение, просто Яку кажется неправильным говорить с ним до того, как у него что-то в голове уложится — поэтому он со вздохом убирает телефон в карман и направляется к дому. У университета рядом пустынный сквер, и это замечательное место, чтобы повздыхать о том, что собственное глупое недоверие к тому, что вселенная может его не ненавидеть, приводит к чему-то страшному. Самому смешно, конечно, что отсутствие Льва в жизни воспринимается как страшное. (Ни черта не смешно на самом деле, тошно и хочется кусаться, кирпичом по голове вышибить из себя все дурацкие мысли.) Как будто отзываясь на его желания, мимо пролетает небольшой камешек. — Слышь! — кричат ему вслед. Яку знает, что не надо оборачиваться, и поэтому, конечно, оборачивается. Он видит своего одногруппника с какими-то незнакомыми парнями — их трое. — Ты украл мой экзамен, — подходит одногруппник ближе. — Чего? — Яку кривится. “Я украл только сердечко Льва”, — хочется ему добавить, но всё-таки он молчит. — Я знал, какой проект у нас будет на паре, я готовил его заранее, а ты тут высунулся, сделал всё быстрее, и теперь мне придётся сдавать экзамен в общем порядке. — Ну так и сдашь, — пожимает плечами Яку, словно его заботят чужие проблемы. Парень цыкает и подходит совсем близко. Убежать бы, но Мориске ничего не боится. — Ты вообще кто такой, откуда вылез? — агрессивно спрашивает одногруппник. Яку всё ещё не знает, кто он. “Ну, так-то никто, но мне нравится Лев”, — вот такое у него интервью. Ответа не дожидаются, и одногруппник сплёвывает, а потом резко пинает Яку в живот. Он не ожидает такого и от острой боли наклоняется — следующий удар приходится по спине, чтобы он упал. И потом начинается драка, в которой Яку не различает ничего. Его в основном пинают — он отвечает тем же, даже умудряется подняться на ноги, явно наносит им удары — но кто-то его сильно царапает чем-то шипастым — браслетом или кольцом — и он на несколько секунд теряет связь с реальностью от боли. Они останавливаются сразу же — боятся, чтобы не случилось чего-то совсем преступного — и с опаской уходят. Яку еле поднимается с асфальта — надо же, так ведь мечталость размазаться по нему всей своей бессмысленностью — и садится на скамейку. Дышать тяжело, всё в крови, и чёрт его разберёшь, где именно болит — всё болит, кроме, наверное, головы. Яку осторожно шевелит руками-ногами, но как будто ничего не сломано, просто синяки да ссадины — и порез на руке от локтя до середины предплечья. Яку вдруг понимает, что умирать в драке не хотелось совершенно — хотелось за свою жизнь, пустую и странную, сражаться — а значит, чего-то ещё он этой жизни хочет — и, может быть, это что-то очень хорошее — и даже он это хорошее как будто заслужил. Мориске тяжело поднимается и очень осторожно идёт вперёд. До нужного дома всего два квартала. Улицы здесь оживлённые, но помощь никто не предложит — да Яку, наверное, и отказался бы. Он идёт, опираясь на деревья, заборы и стенки домов, постоянно делая передышки и не обращая внимания на то, что кровь испачкала всю толстовку. Доходит же, доводит себя до нужной двери — значит, правда заслужил, иначе подох бы в одной из подворотен под нежное удушье вселенной. Лев открывает дверь почти сразу. Смотрит на Яку — весь в крови, рукав изодран, под ним большая царапина. Яку усмехается: — Ты, знаешь, самый близкий мне человек. Вот теперь смотри, в какие проблемы я легко попадаю, смотри, какой я херовый, — его шатает, и он падает на руки Льва — успевает гордо отметить, что реакции у Хайбы шикарные, и шепчет куда-то в расплывающийся перед глазами мир, — смотри, как я тебе доверяю. Он ждёт, что Лев в этом мире тоже расплывётся, пойдёт кругами, как рябь на высыхающем озере, но Хайба отчего-то ничего не говорит, подхватывает Яку на руки и заносит в дом. Снимает его толстовку, футболку — Яку не сопротивляется. Смотреть на стены, когда голова кружится от боли, интересно, потому что в этом доме как будто всё ещё светло и тепло. Лев как-то слишком умело разбирается с его ранами: перевязывает царапину на руке, где-то клеит пластырь, что-то чем-то мажет — Яку не спрашивает — доверять — это так охренительно, он правда не знал. И когда раны заканчиваются, Лев кладёт свою тёплую ладонь на лоб Яку: — Тебе стало легче? — Угу. Спасибо, — Яку смотрит на такого серьёзного Льва, который без раздумий его спасает, который, наверное, так же без раздумий отдал бы всего себя — и его прошибает током, как и хотелось. Лев кивает. Смотрит на синяки как-то странно, но что-то в себе перебарывает и относит вещи Яку стираться. Когда возвращается, Мориске уже дремлет — резко отрубило после всего перенесённого. Только теперь Лев позволяет своим рукам задрожать. Яку просыпается в кровати Льва, мажет взглядом по окну рядом — там, наверное, ночь. Как-то неловко дёргается, рана напоминает о себе, и он сдавленно стонет. — Проснулся? Лев обнаруживается на полу рядом с кроватью, сидящий и что-то просмативающий в телефоне. — Откуда ты такой умелый по части спасения? — любопытствует Яку, осторожно подвинувшись и чуть свесившись с кровати. — Я ж теперь капитан, я специально напросился на курсы первой помощи, — пожимает плечами Лев. Они смотрят друг на друга — теперь головы рядом, никакой разницы в росте — и вдруг у Льва на глаза наворачиваются слёзы. — Ну-ну, чего ты, чшш, всё страшное позади, — Яку тянется и целует Льва в лоб. — Я живой. Лев кивает, потому что это правда важно, и смахивает слёзы. — И, что самое интересное, мне даже почти нравится быть живым. И это почти — оно уже куда меньше прежних, едва ли заметное, уже исчезающее. — Если ты ввязался в драку только потому, что чувствовал себя разбитым… — начинает Лев. — Я не чувствую себя разбитым, наоборот, я чувствую себя очень цельным. Неделимый такой, знаешь, кусок пустоты, нераскалываемый такой шмот человеческой помойки, который решил что-то чувствовать. На мне нет трещин, ну, моральных, за которые можно было бы зацепиться да отколоть от меня что-то плохое, нет, я весь вот такой вот плохонький. — Ты лучший, — упрямо повторяет Лев. Яку вдруг улыбается. — Хорошо, я приму твои странные вкусы. А тебе придётся принять, что ты вот такому лучшему-отвратительному нравишься. Лев смешно открывает и закрывает рот, и Яку кусает его за кончик носа, а потом смеётся — потому что понимает, что ему надо было получить по башке, чтобы признаться Льву, боже, какая ж дикая умора, какая страшная весёлая жизнь — но раны напоминают о себе, и он охает. Осторожно отодвигается к стенке и хлопает ладонью рядом с собой. Лев мигом ложится рядом. Им тесновато, но тепло. — Понимаешь, я настолько за эти часы преисполнился в сознании, что даже начал думать, что у нас может быть будущее, — делится Яку. — Я любое будущее приму, если мы там снова целуемся, а ты ни с кем не дерёшься, — сонно говорит Лев. — Первое точно будет, — обещает Яку. — Меня явно отчислят теперь, потому что этот поц вроде сын кого-то из университета, но я знаю уже, в какую профессиональную команду меня возьмут, меня туда уже пару дней переманивали. Так что я уйду в спорт, ты найдёшь что-то своё. Потом по приколу умотаем в Россию, и ты тоже в один из вечеров придёшь весь в крови и будешь говорить мне всякие глупости про вечную любовь, а я буду смотреть на твои разбитые коленки и слышать только белый шум. — Согласен на такое, только если ты мои коленки потом поцелуешь. — Фу нет, они же солёные. Просто выяснится, что не дрался ни с кем, а просто упал с велика. Вот такие у нас будут трагедии, классно же? Лев на такой уровень драмы вполне согласен. И теперь ему самому хочется поцеловать все синяки и царапины Яку — постарается сделать это завтра, когда основная боль уже уйдёт. — Я кстати упал с велика недавно, — вспоминает Лев и задирает футболку: на боку несколько маленьких синяков. — Ну вот и началось будущее, — завороженно шепчет Яку. Лев кивает — и начало будущего встречает в дрёме — его окончательно накрывает усталость от недосыпа и переживаний. Яку тоже закрывает глаза, уверенный в том, что где-то на рассвете спихнёт Льва с кровати. И они спят — шрам к шраму.