Доверял - не проверял

По темноте, заполонявшей небольшое помещение и проникающей в каждый уголок, трещинку, даже самую маленькую, крошечную, совсем незаметную, можно было предположить, что за зашторенным плотными темно-бардовыми занавесками, свесающимися до самого пола окном была беспросветная ночь, однако это не совсем так. Солнце было который день скрыто за огромными темно-серыми, почти чёрными тучами, заполонившими некогда ясное, голубое небо, не давая нежным лучам коснуться холодной земли, согревая ее. Около того самого окна стояла еле различимая с улицы фигура, наблюдавшая за занимающимся дождем, шлёпающим легкими каплями по многочисленным лужам. Осторожно коснувшись тонкими пальцами идеально чистого, так усердно отдраенного уборщицами стёкла, мужчина устремил взгляд вверх, пытаясь рассмотреть, насколько это позволяла рама, медленно плывущие, будто пыльные, облака. В помутневших, некогда насыщенных глазах отразилась такая же мутная, как вода, текущая по сточной канаве куда то в местную загаженную отходами речушку, грусть. Тяжело вобрав в себя затхлый, неприятно-душный воздух, он на несколько секунд задержал дыхание, прислушиваясь к ритму стучавшего будто о рёбра сердца, убеждаясь в его присутствии. В том, что оно все ещё бьется. Высокое горло темно-бежевого свитера неприятно сдавливало шею, отчего его приходилось постоянно оттягивать, дабы сглотнуть то и дело застревающий в горле ком, состоящий из чистой тоски вперемешку с отчаянием. Но к этому можно было привыкнуть. Как и к окружавшему все вокруг нуару бытия. На безэмоциональном, бледном лице на мгновение показалась лёгкая улыбка, больше напоминающая усмешку, заставляющая небольшие морщинки собраться в углу опухших от практически постоянного недосыпа глаз. В абсолютной тишине, нарушаемой лишь ритмичным тиканьем настенных часов раздался хриплый от долгого молчания шёпот. — «Не надо отчаиваться, вся жизнь впереди. Надейся и жди…» Кажется, так пелось в той песенке, не припоминаешь? В полумраке на кожаном диване неприметно устроился силуэт, облокотившись о спинку и уложив ноги на близстоящий журнальный столик. Услышав, что обращаются к нему, он повернул голову навстречу звуку, блеснув в темноте платиновыми радужками. — Так, вот только вместо «отчаиваться» там было «печалиться». — Сути не меняет, — цыкнул вопрошавший, убрав со стекла руку и после рассматривая оставшиеся от пальцев следы. — Верно, — согласился второй, закинув одну ногу на другую и устремив взгляд в потолок. — Надеяться и ждать. Чересчур абсурдный совет, не так ли, Россия? Не отрываясь от наблюдения теперь за ударявшимися об окно каплями, вышеупомянутый лишь фыркнул, упираясь о подоконник руками. Штора лишь слегка покачнулась, на секунду запуская в темень комнаты белёсый уличный свет. Дождь все усиливался, многочисленные капли все чаще врезались в бездушную серость асфальта, не оставляя на нем ни одного сухого местечка и заставляя спешащих прохожих конструировать из пакетов и рюкзаков своеобразные зонты, дабы спастись от внепланового и холодного душа. — Вся эта необоснованная, но такая настойчивая вера в лучшее лишь затуманивает народу мозги, — продолжал силуэт, усмехаясь, — благо, вторую часть фразы они исполняют ещё усерднее. Стараясь толком не вникать в философские рассуждения собеседника, Федерация следил за снующими внизу людьми. Молодая мама, стараясь укрыть своё чадо от ливня, на секунду отворачивается, чтобы достать из сумки зонт, в то время как малышка неуверенным шагом бредёт прямо на проезжую часть под колёса несущегося по скользкой трассе гелика. Зрачки сужаются от внезапно пришедшего страха за несмышленыша, и страна заметно дергается, кистью тянется к ручке в надежде, что через распахнутое окно удастся докричаться до горе-мамаши. Но не двигается с места, лишь представляет все в голове, теперь уже наблюдая за тем, как спохватившаяся женщина рванула девочку к себе и поспешила прочь. — Продолжают верить в воображаемые права и свободы, при этом слушая и делая то, что говорим мы. Безмозглое стадо, — едва различимый смешок доносится из уст гостя, — впрочем, иногда они все же имеют наглость вякнуть пару слов против. Но быстро затыкаются, стоит нам вывести против них отряд первоклассных мозгоправов. — Первоклассно орудующих дубинками, — нехотя подключается Россия, стоя в одном и том же положении, не имея желания смотреть на сидящего позади партию. Тот согласно улыбнулся, прикрыв глаза. — Зато как действенно. Или тебе что-то не нравится? — будто наивно вопрошает он. — Всегда устраивало. Что, совесть проснулась? Не смеши. У тебя ее отродясь не было. — Не забывайся, — впервые за диалог повышает голос Федерация, от внезапно нахлынувшей волны злости вдруг царапает ногтями покрытие подоконника. Неприятный звук режет уши. Россия прикрывает глаза и делает глубокий вдох, за которым следует шумный выдох. Единая Россия замечает возникшее напряжение страны, что вовсе не мешает ему продолжить измываться над еле сохраняющим здравый рассудок мужчиной. Он медленно поднимается с дивана и потягивается, поправляя немного помявшийся пиджак и сползший чёрный галстук, не спеша идёт к стране, стуча каблуками и становится напротив, видя в отражающейся стеклянной поверхности окна чужой погасший взгляд. Раздражающая ухмылка все не сходит с лица партии, отчего Россия вовсе закрывает глаза, отворачиваясь куда-то в сторону, лишь бы больше ее не видеть. Единоросс же отступает назад во тьму, разместившись на этот раз у дальнего кресла, вальяжно закинув ногу на ногу и принялся рассматривать государство, подставив руку под подбородок. И снова молчание тяжелым валуном накрыло все помещение, давя на расшатанные нервы самодержца. — ЕР… — выдыхает РФ, не выдержав и пары минут. Он опускает потяжелевшую голову, отчего медные волосы, растрепавшись, тут же свесились вниз. — Я могу тебе доверять? Подавляя внутреннее торжество, партия, выждав несколько секунд, наигранно вздыхает, меняя положение на более удобное, тут же осматривая костюм на наличие коварных складок. — Всецело, — подтверждает он, зачем-то кивая в пустоту, — ты уже спрашивал, — добавляет как бы между прочим, ожидая следующего вопроса. Но его не последовало. Слегка освещаемый силуэт страны стоял все так же неподвижно, будто был ненастоящий, так, макет или папье-маше, только еле слышное дыхание выдавало в нем живую личность. Россия был потерян. Потерян и измучен, он в тупике, пути назад уже не было, тот был скрыт за несколькими заборами и канавами, вооружёнными из собственного вранья и фальши. Интересно, а когда ему самому надоест столько лгать? Но кто в наше время не лжёт? Говорить правду и ничего кроме правды не выйдет. По крайней мере сейчас, когда ты сам погряз в паутине из собственного вранья и уже не знаешь, какая ее часть подпитана той самой правдой, не помнишь, что и когда говорил, кому обещал и гарантировал тот или иной исход. Перетирая в голове прошедшие и происходящие до сих пор события как с ним, так и с миром, Федерация пытался побороть себя, чтобы задать наконец вопрос, мучавший его не один месяц этого проклятущего года. Внезапно решившись, он резким движением руки распахивает тяжелые шторы, выпуская в свой кабинет тусклый уличный свет пасмурного дня. Удивившись такой сцене, ЕР откинулся на спинку кресла, наблюдая. Россия тем временем оказался около него, серьезным взглядом прожигая свою партию насквозь. Оттянув мешающий ворот свитера, он наклонился вперёд открывая взору того несколько темных линий, своим извитым узором напоминающие молнии, берущие своё начало откуда-то снизу. Зрачки ЕР расширились от возникшего из пустоты волнения, но вот только не за страну, а за себя и свою недальновидность. Мигом взяв себя в руки, он соорудил физиономию, полную горя. — Россия, — тихо начал он замогильным голосом, отчего упомянутый тут же выпрямился и в его глазах мелькнула тревога, — вынужден тебе сообщить, только обещай не истерить. — Выкладывай сейчас же. — Ты, как бы сказать, — мужчина специально сделал небольшую паузу, зарождая внутри молодого человека все больше и больше волнения, — разваливаешься. Паника тут же охватило измученное тело страны и он, схватившись за волосы и истерично хихикая, медленно примостился на стоящий рядом стол. Как… КАК?! Как это могло случиться… Где предпосылки, всенародная ненависть, где восстания в конце то концов? Хотя… Стойте. — Это ты во всем виноват. — Что? — непонимающе уставился на Росса ЕР. — Как я раньше не понял? — срывался чуть ли не на визг РФ. — Ты же все это время только и делал, что уничтожал меня, а я, как наивный идиот, велся на твои бредни, закрывая глаза на своих же граждан. Ты. Это все ты! — прокричал прямо в лицо партии Федерация, занося кулак для удара, но чужая рука опередила его, схватив тонкую шею, сдавливая. — Слушай меня внимательно, — твёрдо проговорил единоросс, — ты добился всего, восстал из праха своего папани сильной державой только благодаря мне. Ты стал тем, кем обязан был стать. — Я не… этого хотел… Мерзко хохотнув, ЕР лишь закатил глаза, стараясь сдержать приступ истерического смеха. — Не этого хотел.? А чего же ты хотел.? Интересно, — слегка кривлялся мужчина, передразнивая страну, — а! Понял! Мечтаешь о такой же свободе, как у западных отбросов? Абсурд! Твой народ… — Они все ещё любят меня! — отчаянно выпалил РФ, прежде чем был грубо брошен на тот самый диван, больно ударившись о подлокотник, хоть тот и был прошит поролоном. Он постарался приподняться, но потерпел неудачу, поскольку перед глазами все поплыло. Перед ним темным размытым пятном возник Единая Россия. Нагнувшись к самому уху, он чуть слышно проговорил: — Они ненавидят тебя. Тут же в сознании Федерации возникло множество людей: женщин, мужчин, стариков, детей, подростков. Кто сидел на кухне и попивал чай, кто прогуливался в парке, а кто разминался в зале. Каждый что-то обсуждал, но до России доносились лишь обрывки фраз. Он видел, как двигались их губы, менялась мимика и жестикуляция, но вдруг, будто по щелчку, до него стало доноситься все, что они произносят. «Поскорее бы свалить отсюда»

«Мерзкое государство»

«Мне стыдно за то, что я русский»

«Как же заебала эта страна»

«Жду не дождусь, когда уеду»

«Ненавижу эту страну»

«Ненавижу»

«Ненавижу»

«Ненавижу» Голова России трещала, противный писки заполонил уши, перекрывая звуки из вне. Из покрасневших глаз градом полились горькие слезы. Каждая фраза эхом отдавалась в его черепной коробке, оставляя на душе неизлечимые кровоточащие раны, а на теле появлялось все больше и больше новых трещин, пока еле заметных и не глубоких. — Бо-о-ольно, да? — эхом звучал обманчиво нежный баритон. — Ощущать ненависть собственного народа на своей шкуре. А представь, как больно было Совету… Новая порция слез хлынула из плотно сжатых от невыносимого шума глаз. Капли горными ручейками скатывались к подбородку, иногда затекая на нос и в искривлённый в приступе агонии рот. Росс схватил волосы, с силой потянув в разные стороны, пытаясь заглушить настойчивые голоса, как на репите твердившие лишь одно слово. Перед глазами вдруг засеменили картинки. Он тряс головой, отгоняя их, стараясь не концентрироваться, не видеть их, не рассматривать, не делать лишь хуже, но тщетно. Первое видение: люди, все в крови и синяках, кто стоит, кто лежит, оперевшись о дерево или бордюр, стонут о помощи, но ответом им прослужил лишь синхронный выстрел из калашей. Второе: убитые вусмерть дороги, перекошенные гнилые дома без окон, одинокая старушка, сидящая на лавочке, уже ничего не ждущая. А вокруг кладбищенская тишь. Третье представляло собой обшарпанную палату в какой-то больнице, где доживал свои дни дедушка, пустым взглядом сверля поросший плесенью потолок. На тумбочке около него лежала стопка наград. Секунда и на судьбоносном экране бежит ровная линия с противным долгим писком. Нет. Нет-нет-нет-нет. Что же он наделал. Что наделал. От осознания простой истины Федерация стал задыхаться. Шею вновь будто сдавили, а на грудь положили огромный булыжник. Грудная клетка поднимается и опускается все чаще в надежде вобрать как можно больше спасительного воздуха, дыхание поверхностное, прерывистое, глаза распахнуты в немом ужасе, взгляд которых устремлен куда-то вперёд. В мозгу крутится лишь один вопрос. «Боже, что делать? Что делать? Черт подери, что…» Смачная пощёчина прилетает со стороны ЕР, отчего гудящая голова Федерации чуть ли не отрывается от шеи. От полученного удара губа России треснула и из неё тонкой струйкой потекла алая кровь, смешиваясь со слюной и скатывающимися соленым водопадом слезами. Наклонившись к стране, партия провела двумя пальцами по подбородку, собирая смесь из жидкостей. Чуть размазав ее между пальцами и понаблюдав за скатывающейся капелькой крови, он вытер их о чужой свитер. Ему нисколько не мерзко. Глянув на ещё не пришедшего в себя парня, Единая Россия отошёл куда-то вглубь комнаты, вернувшись уже с какими-то веревками. Росс не мог точно понять, что это было, ориентировался по ощущениям, поскольку слишком ослаб. Связывая своего бывшего главу, ЕР изредка улыбался, как только слышал жалобный стон со стороны страны. Было приятно видеть сынка СССР в таком положении. Как давно он шёл к этому моменту, вот только не думал, что он настанет так скоро. — Прошу прощения за предоставленные неудобства, — нарочито вежливо пролепетал мужчина, прежде чем отойти от связанного и полюбоваться своим творением. «Осталось только запереть это ничтожество где-нибудь в подвале, чтобы не дергался.» — Тебе это с рук не сойдёт, падла, — осмелел РФ, приподнимая гудящую голову, — я все равно освобожусь и тогда- Костлявый кулак прилетел прямо по скуле Федерации, отчего тот чуть не завалился на бок, скуля от новой порции боли, отдающей пульсацией в череп. На бледном лице отчетливо виднеется зарождающийся синяк. — Ты ещё… черт… пожалеешь… Ты! Удар. Ещё удар. И ещё несколько ударов пришлось по болевым точкам, чтобы на некоторое время вновь отключить сознание страны. «В таком состоянии с ним приятнее разговаривать, » — подметил ЕР, приподнимая приходящего в себя Росса и притягивая его ближе. — Пойми-и-и, — растягивает он гласные, словно специально обнажая острые клычки, — ты никто без меня. Страна не может существовать без ведущей партии! Ответом было лишь молчание да сопутствующее ему тяжелое сопение разбитого носа. Пара секунд и избитый вновь отключается, падая в руки единоросса. Тот резким движением пихает его от себя, дабы не запачкать кровью белую рубашку. Поднимается, брезгливо глядя на бессознательно валяющееся тело. Позже он велит приближенным запереть того в камере, спустя некоторое время пустит слух о некой болезни России, прекрасно зная, что ни одна существующая держава не станет проверять страну-агрессора на здравие, а сам займёт его место, периодически навещая вскоре смирившегося со своим пленом и постепенно разрушающегося Федерацию.