портрет Пять Харгривза.

      Лунный свет слабо очерчивает изгибы шуршащих листьев и деревянной беседки, внутри которой, на полу, расположилась одна из детей Харгривз. Она поджала коленки, расположив на них несколько листков бумаги, и для большего удобства подложила энциклопедию Пятого о чем-то слишком заумном. Он подсунул ей книгу под дверь в их шестнадцатый день рождения, не найдя силы постучать в дверь и вручить лично. Ему было неловко дарить это, ведь точно знал, что сестра даже не откроет её, от слова совсем не интересуясь наукой. Отец не поощрял подарки, не устраивал детям праздники и им приходилось выкручиваться как-то собственными силами, вот Пятый и нашёл выход.       Мэгги действительно и страницы не прочла, сколько бы раз не пыталась, но нашла другое, более нужное ей применение — прятать в ней рисунки, которые не должны быть найдены, и рисовать их на ней, сидя на заднем дворе.       Белый лист бумаги «пачкается» о тёмно-серый грифель, и на нём вырисовываются какие-то очертания, на данном этапе понятные лишь Восьмой. Она сосредоточенно выводит штрихи, что-то стирает и вновь рисует, иногда отвлекаясь на шум и чтобы освежить память: плющ разросся только до второго этажа, а на дереве уже проглядывают полуголые ветки.       — Отец накажет тебя, если узнает, что ты не спишь, — тихо говорит Пятый, облокачиваясь на беседку со внешней стороны.       Его появление яркой вспышкой нарушает всю композицию, а замечание — гладь уединения и спокойствия.       — Это распространяется и на тебя, братец, — не отрываясь от бумаги, отвечает Мэггс и продолжает выводить хаотичные ветви плюща, дорисовывая листья.       Косичка, заплетенная по привычке перед сном, уже больше походит на гнездо из-за выбившихся и растрепанных в некоторых местах подушкой волос. Две передние пряди настойчиво лезут в лицо из-за опущенного вниз лица, они выскальзывают из-за уха и норовят попасть в глаз или неприятно щекотать кожу. Восьмая инстинктивно заправляет их обратно и сводит брови на переносице, когда пытается понять, что ей не нравится: кривая линия на окне или то, что она слишком надавила на карандаш, отчего листок выделяется и режет глаз.       — Ну, мне легче будет скрыться с места преступления, — он растворяется в голубом свечении буквально на несколько секунд, оказываясь уже внутри беседки, — чего не скажешь о тебе.       — Но ты безрассудно тратишь силы попусту, — хмыкает сестра и тыкает Пятого в ногу, — ты мог бы сделать два шага, что заняло бы у тебя, возможно, на несколько секунд больше, чем ты телепортировался.       — Ты пытаешься уделать меня в том, в чём я профи, Мэггс? — щурится мальчишка и по привычке хочет засунуть руки в карманы, которые, к сожалению, не предусмотрены на пижаме. — Я сделал это намеренно, тем самым продемонстрировав то, что я могу просто исчезнуть и быть незамеченным.       — Даже, если ты успеешь сделать это, когда отец будет только выходить, всё равно будет видно вспышку, — она пожимает плечами и недовольно рассматривает свой рисунок.       Короткие штрихи, тонкие и изящные, идеально соединяются друг с другом и всё портит одно тёмно-серое, бросающееся во внимание, пятно в виде всё того же листка. Восьмая тяжело вздыхает и поджимает губы, думая, что делать с этим художеством.       — У тебя талант, — тихо говорит Пятый, старавшейся это сделать комплиментом, но на деле получившееся констатацией факта в довольно отрешенной форме.       — Ага, — сухо отвечает Мэгги и сжимает бумагу в кулаке, откидывает её в другой конец беседки, запрокидывая голову наверх, — талант, ну да.       Пять хмурится и, подойдя к скомканному рисунку, поднимает его с пыльного пола. Он разворачивает его и бережно разглаживает насколько это возможно, застывает на несколько секунд, рассматривая картинку, и вспоминает, сколько лежало таких же бумажек в мусорке под столом сестры.       И сейчас номер Пять жалеет, что не развернул их так же, как и этот, ведь там, он точно знает, были действительно чудесные иллюстрации, с каких-то бредней не понравившееся их хозяйке.       — Хочешь, я тебя нарисую? — краем уха слышит парень и довольно кивает. — Тогда, садись, — она указывает карандашом на место, которое моментально занимает брат, и, отложив вбок все принадлежности, пододвигается немного ближе.       Мэггс аккуратно касается пальцами его щеки и несмело поворачивает его лицо, чтобы можно было рассмотреть каждый сантиметр. Темные мешки под глазами от регулярного недосыпа, ярко выраженные скулы и растрепанные ото сна волосы. В таком виде Пятый совсем не Пятый: больше домашний и искренний, нет этого «никакого» каменного выражения и бесящего безразличного взгляда.       Аккуратно выводя каждую линию, Восьмая постоянно бегает глазами вверх-вниз, от бумаги к брату, и с серьезным видом не внимает ничего, кроме звука рисующего грифеля и своего тяжелого дыхания. Мимо проходит и разглядывание Пятого, чьи глаза на лунном свету кажутся ещё более серыми и любуются видом такой невозмутимой Мэгги.       — Пятый! — тихо возмущается художница, когда брат начинает смеяться, тем самым сбивая её с толку. — Из тебя отвратительная натура!       — Ты бы видела своё лицо, — он прячет смешки в кулаке, — ты успела дорисовать?       Восьмая переводит взгляд на портрет и неуверенно кивает:       — М, да, — говорит она и машет головой уже более утвердительно, — но если бы ты не засмеялся, дурак, то было бы лучше!       Пять игнорирует её возмущения, подвигается к сестре и выдергивает из её рук рисунок, разглядывая его. Серьезный, хоть и лохматый, Харгривз, он дотрагивается кончиками пальцев бумаги и проводит ими по нарисованной щеке, расплываясь в улыбке.       — Это очень красиво, — тепло отзывается Пятый и поворачивает голову к сестре, — честно.       Мэггс смущенно улыбается и чувствует, как начинают гореть щеки с ушами. Она точно уверена, что пунцовый цвет её лица не скроет даже тень от крыши беседки.       Они сидят в неловкой тишине, пытаясь унять разбушевавшиеся в груди сердца, и не находят в себе сил выдавить из себя хоть что-то. Время ускользает незамеченным, и никто из них не может сказать точно, как долго длится эта пауза.       — Мэггс, — шепчет Пятый, несмело убирая с её коленок энциклопедию и свой портрет.       — М? — отзывается девчонка и поднимает голову, немного остолбенев от непривычной близости брата.       Он сидит буквально в двадцати сантиметрах и, по всей видимости, медленно сокращает его, наклоняясь к сестре. Восьмая, кажется, даже перестает дышать на некоторое время, а лишь испуганно хлопает ресницами и не шевелится, словно стала статуей.       Внутри, как говорят, летают бабочки, щекоча крылышками стенки живота, и сердце учащает свой ритм, делая кульбит. Новые чувства накрывают их, словно цунами, и подростки снова становятся подростками с бушующими гормонами.       — Дыши, глупышка, — говорит Пятый и смеется, — а то целоваться с трупами не по моей части.       Мэггс шумно выдыхает и даже хочет что-то сказать брату в типу, что ему стоит меньше трепаться языком, а действовать, но парень и сам это прекрасно знает, преодолевая оставшиеся буквально несколько сантиметров.       Пять несмело дотрагивается своими губами её, ожидая ответной реакции Восьмой, и после углубляет поцелуй. Он нелепый и на вкус, как крепкий кофе парня, который он прячет в термосе под кроватью, и мятные конфеты, лежащие у девушки в дальнем ящике за кипой книг.       — Когда ты стал таким романтиком, Пятый? — сталкиваясь лбом с братом, Мэгги улыбается и пытается привести сбитое наухнарь дыхание в норму.       — Не неси ерунды, Мэггс, — морщится подросток, словно ему в рот засунули целый лимон, — это обычное проявление чувств.       — У тебя есть чувства ко мне?       — Ты каждый раз будешь так тупить, когда я буду тебя целовать? — щурится номер Пять и выгибает бровь, он говорит это совершенно беззлобно и, наверное, даже немного ласково.       — А ты не хочешь признаться мне в чувствах и предложить встречаться, прежде чем целовать меня, м?       — Ни к чему эта официальность, Мэггс, ты ведь и сама это прекрасно понимаешь.       Восьмая закатывает глаза, но решает всё-таки оставить брата (?) в покое и не мучить его, а после, устроившись по-удобнее, кладет голову ему на коленки, тихо прошептав:       — Знаю, Пятый, знаю.