Регина

Карандаш скользит ниже и останавливается на девятнадцатой строчке. Сикорская. От её фамилии, немного присвистывающей, дерзковатой, веяло чем-то душистым — наверное, из-за созвучия с сикомором. Библейское растение. В ней и самой было что-то трагично-библейское, делавшее её похожей на еврейских красавиц. Но Регина еще в ноябре состригла свои темные легкие кудри по плечи и выкрасила их в какой-то неясный светлый оттенок: у корней блонд, а кончики — розовые. Я считала это безвкусицей, впрочем, как и её небрежную броскую манеру одеваться: рваные джинсы-дудочки, облипающие ноги, мешковатые свитера и нечищеные кеды. Она, наверняка, считала это писком. И её — тоже, наверняка, — считали в классе чуть ли не последней красавицей. Тихо, за глаза, с каким-то общим стыдливым чувством — потому что она не была признанной звездой вроде Илюшкиной. Во «всеобщей красавице» непременно должно быть нечто по-детски игриво-распутное, должна быть зрелая и оттого нелепая женственность и романы на стороне. Регина романов не избегала, но держалась больше холодно, сдержанно — видно, сказывалось воспитание в профессорской семье. Я все мозолю грифелем единицу и, чуть прищуриваясь, вглядываюсь из-под очков в силуэт на второй парте третьего ряда. Жует жвачку, что-то калякает на страницах, назло опустив голову пониже — она знает, что я смотрю на неё, но ни за что не посмотрит в ответ. — Сикорская, к доске. Нетерпеливо встает, роняя карандаш, хамовато берет учебник у соседки и проходит к доске. — Номер тридцать два. Листает, хмурится, глядит на меня. — Тригонометрическое выражение с котангенсом? — Оно самое. А глаза у неё сегодня опять встревоженные. И опять этот глупый тяжелый макияж: черные тени, стрелки а-ля femme fatale. Впрочем, уверена, она себя такой втайне и считала. И когда я стала замечать все это? Джинсы, её манеру осторожно чертить левой рукой графики, стрелки, в конце концов? Пока она старательно и назло медленно царапает мелом уравнение, отворачиваюсь к окну и вглядываюсь в серовато-снежное небо. Давно и недавно. Очень неробко и, меж тем, смущенно. Я знала, что я, «мымра», как шептались в классе, не гожусь ей: я со своими котангенсами, педсоветами, мужем просто права не имею заглядываться на эту шестнадцатилетнюю легкость и прыть. Я все это знала. И, конечно, ничего не строила. Не тот возраст, не то время. Хотя женщины — одноклассницы в фирменных фартуках и с понурыми косами, бойкие и теплые одногруппницы, коллеги — мне нравились. Но я делала это тихо, очень тихо. Просто я не ожидала, что «клюну» на девочку. Причем, на такое недоразумение. — Готово, блин. Оборачиваюсь — она уже все решила. Еще бы — похожее задание было в самостоятельной, которую она исподтишка списала с телефона под партой. Но я прощу ей и это. — Без «блинов». Отойди. Шумный вздох, щелканье жвачным пузырем. — Пять. Садись. — Йес! Легкий смешок где-то на галерке. Регина чуть подпрыгивает и, повернувшись на пятке, снова плюхается на стул. Трезвонит звонок. В спешке, уже с рюкзаком наперевес, она подходит к моему столу и берет забытый учебник. — Я забыла. Извините. Манкий взгляд из-под слипшихся из-за густой туши ресниц. Двусмысленная полуулыбка. Я только гляжу — нет, даже не киваю — а просто гляжу и отворачиваюсь к компьютеру. Хлопает дверь, а за ней приглушенный крик, визг и какофония детских голосов. А пальцы у неё все в меле. И на них лак — вишневый и облезлый. Ставлю кликом пятерку в электронный журнал и снова растерянно гляжу в снежную мглу. За облезлыми панельными домами уже собираются, наливаются тяжелой тревожной синевой зимние сумерки. Февраль. Увы, я буду думать о ней до конца зимы, всю весну напролет и лето. И как я переживу его в этой духоте, ведомостях и пустых школьных коридорах без неё? Как жить липкими анапскими ночами с молчаливым пузатым мужем и сынком? Но если жизнь была до неё, то будет и после. Я наклоняюсь чуть вперед и отодвигаю жалюзи — школьный двор, припорошенный свежим снегом, с талыми грязными лужицами, пустеет. Регина выходит, вырывается из двери с подружкой. Она — в синей дутой куртке и с разбухшим серым шарфом, но, конечно, без шапки — скользит по заледенелому асфальту, кружится, размахивая мешком от сменки. Какая же она трогательная и смешная. Регина приглянулась мне еще первого сентября, когда пришла вместе со своим разнопёрым, плохо знакомым мне 10 «Б» на алгебру. Тогда она еще носила свои чудесные кудри, мягкие, каштановые, которые то и дело тревожно поправляла, убирая за уши. И носила юбку — короткую, конечно, чтобы подчеркнуть худобу мосластых ног. Сначала я взглянула на неё неосознанно, предвзято, а она в ответ — с укором, смелостью, упреком на мою предвзятость: мол, как вы так думаете. А я шугалась, побаивалась красивых девочек с детства, а она была красивой, но не надменной. Нет. Даже умной. В первые недели старалась, тянула руку, отвечала. А потом, с первыми опавшими листьями, контрольными, новыми темами и гулянками после школы, образ «отличницы», как и листья, осыпался. Она просто хотела быстренько зарекомендовать себя, а потом устала и пустила все на самотек. А я уже присмотрелась, притерлась. Регина дарила мне цветы на День Учителя — от класса, разумеется — и я помню, как поверх этой душистой нелепой «грядки» в яркой обертке, она взглянула на меня, и тогда — да, тогда — все внутри меня стала мокнуть, размягчаться, растекаться горячими волнами, как в юности. Словно поймала заветный взгляд и несешься счастливая по лестнице. — С Днем Учителя, короче. — А длиннее? Фыркает, вручает букет и у двери, закрывая, улыбается. А её улыбка! Мне казалось, я готова вспоминать о любой её части тела: «А её щеки!», «А её ногти!», «А её голос!». Её улыбка — аксиома, константа. Я вижу её и, скрепя сердце, прощаю все. Она любила иногда озорничать, порой и безбожно, и бесстыдно, но любила. Наговорится вдоволь с соседом сзади, похихикает с подружкой, начнет мельком играть в телефоне. — Сикорская! Совесть-то имей! А она улыбается, вот так сладко-пресладко, с милым девичьим нахальством, и нет для меня ничего, кроме этого прекрасного изгиба. Однажды она, правда, перегнула — в ноябре, когда, собственно, и постриглась, болтала и списывала без остановки. Я оставила её после урока. — Может, мне родителей твоих вызвать? — Может, — короткая пауза. — Но не стоит. И эта невинная улыбка. Ангела, агнца, почти библейской страдалицы-красавицы. Гляжу на её розоватые кончики выпрямленных волос. — И что это за вид? Это какой-то протест? — Мода, — отстраненно и горделиво вздергивает плечами. — А что ваша классная? — А ей, слава Богу, в отличие от Вас, все равно. Фраза звучала хамовато, но в голосе — ни ноты хамства и грубости, только заигрывание. А заигрывать она любила: улыбками, жестами, взглядами. — Ну что ты там? Готово? Он громко шлепает на кухню — видно, реклама во время футбольного матча. Я отхожу от окна, возвращаюсь к кастрюлям. — Чего ты зависла-то, Людк? — Так. — А-а. Муж уныло плетется обратно. А я снова, я снова вспоминаю, вижу эту упругую небрежную поступь. Я постоянно вспоминаю Регину, когда мне невыносимо, когда все сереет и стирается, подобно пленке. А случается так все чаще. Помешиваю картошку, устало щурюсь. Я снова думала о ней. Поток мыслей — этих сладких, уютных мыслей о Регине — настойчиво уносит меня отсюда. — Немного пересолила. Влюбилась что ли? Муж, помешивая жирное варево, усмехается и отхлебывает. — В кого бы? Он, конечно, не отвечает. А мне с недавних стало как-то неуютно смотреть на него, словно он нечто колючее и неприятное к телу, потому что красной нитью из робких следов меж моих мыслей пробегала мысль о Регине. Она, конечно, обо мне не думала. Ей — мальчики, старшеклассники, что повыше и поманернее, с которыми отец ей не разрешает гулять. Я слышала об этом из отрывков её разговоров с подружкой на перемене. Она костерила папашу, крыла матами, и, наверняка, чувствуя мои взгляды, очень гордилась этой взрослостью и уверенностью. А отца её я видела мельком на родительском собрании — статный, худощавый, с такими же отрешенными умными глазами. Может, из-за его строгости Регина и знала неплохо математику. А если ты неплохо знаешь математику, то, конечно, уж точно на отлично чувствуешь чужое обожание. И она его чувствовала. И оно ей, конечно, льстило. Но она — о, наигранная неприступность — никогда не подавала виду. Только эти несчастные переглядки у доски и вороватые взгляды, когда списывает. Даже не здоровалась порой. Какое милое равнодушие. Может и правильно, что отец ограничивает её свидания — ведь разобьет, разотрет сердца. Утро следующего дня было предмартовским, удивительно искристым и теплым: рыжие лучи рано уходящего зимнего солнца заполняли уютным светом школьные коридоры, стелясь ровными полосками от пола до самого потолка. В среду ни алгебры, ни геометрии у её класса не было. И даже сдвоенный урок в четверг, эта предстоящая надежда видеть её полтора часа, не унимала внутреннего раздраженного беспокойства и тихой злобы. Я хоть и не была в тот день дежурной, но упорно стояла у стены, якобы следя за коридором. Кончался бестолковый школьный день — должен был быть шестой урок. Регина всегда фланировала мимо меня на переменах — так, а-ля случайно, а-ля шла за водой к единственному на всю школу кулеру или в столовку. Все её походы обходились без взглядов, разумеется — ах, гордость! Проходила она по нескольку раз за день, но не сегодня. Хотя была не из прогульщиков и хиликов. Поворачиваюсь к двери и вдруг в искрящемся янтарном свете вижу её. Смех смешивается с солнцем. Я щурюсь. Опять эти драные джинсики, небрежно заправленная рубашка и кеды. Смеется, заливается хохотом из-за каких-то небылиц. Чуть завидев, становится серьезной, в волнении одергивает ворот. Опускает голову и выпрямляет свою обычно сутуловатую спину. Скользит мимо. — Не здороваешься, Сикорская? Регина тут же вздрагивает, и спесивая маска гордости падает. Короткая ухмылка блестящих, видно, совсем недавно накрашенных губ. — Здрасьте. И снова хохот. И остается в воздухе приторный душистый, как её фамилия, запах девичьих духов. Я знаю: стоит ей, ёрничая, подозвать меня, и я пойду. Ч. т. д. Хотя условия совершенно невозможные.