Волосы

Однажды ты привыкаешь к холоду. И неважно, какой это холод: физический или моральный. Он просто становится неотъемлемой частью тебя, оставляя после лишь белые ледяные пустыни и острые пики преграждающих дорогу скал. Чтобы никто, и даже ты сам, не смог найти пути к самой ранимой и самой замёрзшей части своей души. Потому что к ней возвращаться нельзя – любое прохождение этого пути снова, оставит за собой раны, которые хоть и зарубцуются, но будут долго еще ныть. А холодное не болит и не рвется. Оно ломается, с громким треском, осколками и практически без права восстановления. Только строить с нуля. Именно так: с треском и острыми осколками пали внутренние барьеры Мобея, когда Шань Цинхуа его поймал. Легко и непринуждённо, словно их смела целая армия огромных драконов, одним лишь прикосновением, сметая все то, что выстраивалось многие десятилетия. Все произошло так быстро и…нелепо, что Мобей даже не понял, когда стал думать о Цинхуа. Правда, он не просто думает о нем, а во вполне конкретном направлении. И это приводило его, мягко говоря, в замешательство.

***

Чести ради, у Цинхуа ситуация не сильно отличалась. Только то, что он думает о Мобее в том же направлении, он понял уже давно. Пройдя этапы типа «гнев-торг-смирение-принятие», он принял то, что по факту ему мало что светит. А если быть уж совсем честным, то не светит ни черта. Поэтому Цинхуа оставалось лишь печально смотреть вслед его Королю, вздыхая и чувствуя себя школьницей, влюбленной в персонажа манги или аниме. Глядя на Мобея, всегда возникало невольное восхищение его красотой, мужественностью и силой. Глаза Короля горели ледяным огнем, а лицо, созданное для работы в самых топовых модельных агентствах, не выражало ничего. Но это не делало его хуже, наоборот – это делало его еще более нереальным. Тело же, как думал Цинхуа, у Мобея тоже прекрасно, но, увы и ах, без одежды лицезреть мужчину ему еще так и не удалось, но богатая фантазия справлялась с этой небольшой проблемой. Фантазировать он мог сколько угодно и когда угодно, но насколько это было возможно. Иногда казалось, что у него начинался стояк на полдня только от одного взгляда Мобея. И это крайне мешало продуктивной деятельности. Но избегать своих непосредственных обязанностей и своего Короля Шан долго не мог и потому смирение… Принятие. И потому, для него было полной неожиданностью, когда он, зайдя вечером к Мобею в покои, дабы уточнить какую-то очень нужную «вотпрямосейчас» деталь, застал его в непривычном для себя виде: Король был после мытья. Шан смотрел на до пояса раздетого Мобея, со стекающими каплями воды по этому роскошному телу, теряющимися где-то в складках нижних одеяний, при этом у Короля было крайне озадаченный вид: он с явным трудом пытался расчесать свои прекрасные длинные волосы. Шан на секунду замер. Вдохнул. Выдохнул. И старательно отводя взгляд от Мобея, пошел в его сторону со свитками. – Мой Король, этот слуга… Но договорить он не успел: ему неожиданно, практически в лицо, что-то сунули. Цинхуа моргнул и, чуть отодвинувшись, смог разглядеть, что это изящный гребень. Сделан он был явно из кости какого-то местного монстра, украшенный жемчугами и голубоватыми камушками. Походил он больше на девичий, но это было неважно, его прелести, особенно в изящных руках Мобея, это не отнимало. – Помоги мне расчесать волосы. Цинхуа удивился. Нет, не так. Цинхуа некуртуазно охренел, но спорить не стал. Он положил на стол свитки, и дрожащими руками, взял гребень из рук Мобея. – Мой Король, вы уверены? Тот лишь скупо кивнул и повернулся к Цинхуа спиной. Отчего тот, одновременно краснея, бледнея и синея, с трудом сдерживался, чтобы не провести по ней пальцами. Шан взял-таки прядь волос в руки и начал медленно ее прочесывать. С одной стороны, он безумно кайфовал от процесса, а с другой – это был какой-то акт мазохизма. Потому что напряжение в определенных частях тела, и речь, к сожалению, отнюдь не про мозг, становилось все сильнее и невыносимее. Цинхуа лишь, молча, кусал губы, расчесывал эти тяжелые черные волосы. Он пытался не думать об этом чертовом совершенстве, которое он сам себе придумал и теперь страдал. И каким богам ни молись, это сейчас не поможет. – Шан Цинхуа, с вами все в порядке? – голос Мобея, чуть хриплый и такой возбуждающий, каким он его еще ни разу не слышал, прозвучал, как гром, в этой тишине. – Д…да, мой король, а что? – Вы, мне кажется, хотите эту прядь с меня вычесать насовсем. – Простите, мой Король! Я задумался. – И о чем же? Мобей повернулся как-то слишком резко, выбив, резким взмахом волос, гребень из его рук. Чертовы влажные волосы слегка вились и выглядели слишком потрясающе на этой белой коже. Слишком горячо, тут любая реклама Лореаля давно бы билась в конвульсиях, неспособная достичь такого же эффекта. Мобей, приблизившись и наклонившись к его лицу, внимательно посмотрел на Шана. – Так о чем же вы задумались, достопочтенный Цинхуа? – прошептал Мобей, едва ли не касаясь губ Шаня. – О вас, мой Король, – сказал Шан, а потом в ужасе прикрыл ладонями лицо, поняв, что именно он сказал. На что Мобей улыбнулся, как-то необычно ласково, и кончиком длинного ногтя аккуратно расцепил руки Шана. Тот непонимающе смотрел на него, но король, все также улыбаясь, вновь наклонился к нему и поцеловал. И Шан поплыл. С трудом слушающимися его руками, он сначала боязливо, а затем все смелее начал водить руками по телу Мобея. В этот момент ему казалось, что время вокруг них остановилось. Не было больше никаких лишних звуков. Как будто вокруг не было ничего кроме шикарного Мобея, целующего его. ЕГО. Оторвавшись от Цинхуа, Мобей взглянул на него. Во взгляде явно читалась легкая усмешка, смешанная с какой-то нежностью и чем-то тайным и манящим. – Возможно, теперь вам будет чуть приятнее обо мне думать, многоуважаемый Шан.