Транквилизатор

Люциус знает, как они смотрят на него. Осуждающе. Нет. С презрением. Да. Презрительно, с брезгливостью и — глубоко-глубоко, на самом дне глаз, где не берет никакая легилименция, — с завистью. Они все — каждый из них — мечтают о чем-то подобном. Все. Кроме пресмыкающихся и сумасшедших. Забыться. Успокоиться. Отключиться. Стать ненадолго пустым и легким, как при Левикорпусе. Вытеснить из себя страх. Каждый боится. Каждый. Люциус знает, о чем они говорят за его спиной, потому что рано или поздно каждый из них не выдерживает и говорит это в лицо. Страх. Постоянный, непреходящий, даже во сне, даже в туалете, даже в оргазме. Страх, который хочется выблевать на кого-то другого и почувствовать себя хоть на секунду — пустым. Свободным. Это не работает. Люциус знает, что не работает. И старается не отвечать на откровенные провокации. Срывается только однажды, когда Беллатрикс — Беллатрикс! — роняет что-то вроде «как можно ложиться под этого грязного зверя». — Ну ты-то ложишься только под красавцев, не так ли, Белла? — И все затихают, потому что это на грани, за гранью, это рискованно, это может обернуться чем угодно. У Лестрейндж хватает ума молчать, и Люциус подхватывает игру в «ничего не было», в которую они все играют так давно, что роли выучены дословно, а маски почтительности и преданности проросли сквозь лицо в череп. В мозг. В душу. Люциус никогда не верил в существование души, но когда Грейбэк вытрахивает ее из тела, вера не имеет значения. И любые игры — тоже. По негласной договоренности, за дверью спальни, под Заглушающими чарами, запретов нет. Можно срывать голос в крике, хрипеть, выть, брать, подставляться, оставлять отметины — и Люциусу не хочется их сводить, в отличие от той, главной метки, — принимать, быть слабым, отчаявшимся, быть жадным и голодным, несдержанным, жалким, потным, усталым и удовлетворенным. Можно говорить — обо всем, и они никогда не пользуются этой возможностью. Можно делать — все, и иногда, в особенно неудачные дни, они позволяют себе многое. …Нож ползет от соска к животу, и Грейбэк невольно облизывается, глядя на россыпь мелких красных капель. А после облизывает лезвие, и его язык, скользящий по краю, заводит Люциуса сильнее, чем когда-то Нарцисса в свадебном платье. …Он сглатывает, член проходит в горло немного глубже, и дыхание Грейбэка над головой становится тяжелым и частым. Люциусу хочется во что бы то ни стало получить этот член в рот целиком, и когда удается, он счастливее, чем в день рождения Драко. …— Хватит, — говорит он, и Грейбэк послушно отбрасывает смазку, вламывается в него, раздирая в кровь, и несколько минут для Люциуса не существует ничего, кроме боли, и он кончает, захлебываясь криком, на чистых эмоциях, на понимании того, что сейчас от него ничего не зависит. Это слаще, чем власть. Он абсолютно зависим и абсолютно свободен. Редкое лакомство в столь напряженные времена. Ценности смещены, симпатии вывернуты наизнанку, мир сдвинулся с точки вечного прикола и угодил в воронку водоворота. Люциусу нужна мачта, за которую можно держаться в этом кипящем аду. — Поднять якорь, — говорит он, проводя ладонью от яиц к головке, и смеется, пока Грейбэку не надоедает на это смотреть. Он махом переворачивает хохочущего Люциуса на живот, наваливается сверху, прикусывает загривок, цепляясь клыками за волосы, и засаживает свою мачту ему в зад. Это невероятно смешно. Это глубоко, тесно, много, бесконтрольно и вышибает дыхание. Это как падение. Это как взлет. Их секс грязен, бесстыден и молчалив, и по большому счету это вообще не секс. Нарцисса не против — Люциус знает, что не против. Ей так проще, приходится беспокоиться только о Драко. Она сильная, но не гибкая, как и все Блэки, она может быть опорой — отличной опорой семье, и единственное, чем Люциус может ей помочь, — снять с ее плеч часть груза. Он и снимает. Как может. Это всех устраивает. Это всех устраивает ровно до того дня, когда Грейбэк оказывается мрачен и сам не свой. Что-то пошло не так. Люциус не спрашивает — не принято, да и не важно. В последнее время у них постоянно что-то идет не так. Он выворачивается из-под непривычно вялого, медлительного Грейбэка, отстраняет от себя. Тот садится на кровати, трет запястьем лоб. Люциус бесцельно проходит к окну, к столику, наливает огневиски, но не пьет. С Грейбэком ему никогда не нужен алкоголь. — Пойду, — говорит Грейбэк, не вставая. Люциусу достаточно промолчать. Он и молчит, но подходит, толкает Грейбэка в грудь, роняя обратно на кровать. Ложится сверху, вытягиваясь на нем всем телом. Он напряжен, как струна, он далеко не уверен, что не получит в челюсть тяжелым кулаком. Плечи каменеют, и воздух не проходит дальше гортани. Но Грейбэк отворачивает лицо, и с этой минуты Люциус — мачта. Ему кажется, что он спешит, ему кажется, что все происходит невыносимо медленно, ему кажется, что кровать раскачивается, как корабль в бурю. Сначала он никак не может протолкнуть член в слишком тугой зад, а потом кончает так быстро, будто ему шестнадцать и у него первый раз. Не вставая, он быстро дрочит Грейбэку, а когда тот охает и теплое семя стекает ему на живот и на пальцы Люциуса, лижет мокрое плечо, в которое столько раз вцеплялся зубами. Именно в эту минуту Люциус перестает надеяться, что все будет хорошо. Теперь он абсолютно в этом уверен.