Чернее ночи

Иккинг, прятавшийся в пустом сундуке, задыхался. Сквозь пелену слёз он смотрел в узкую щёлочку, слышал крики, звон оружия, шипение, а сам не мог даже собрать всю храбрость в свой маленький кулачок и схватиться за кухонный ножик, который валялся под столом. Драконы. Создания из ночных кошмаров. Они часто нападали на Олух, а викинги всегда давали им отпор. Но не сегодня. Сегодня их было столько, что не сосчитать: всё небо горело, блестело цветной чешуёй, а земля щерилась сталью и стрелами. Никто не собирался отступать. Иккинг прижимал к груди маленького дракончика-игрушку, и слёзы скатывались по его бледным щекам. Он беззвучно плакал, кусая губу до крови. Весь дом почти целиком поглотила ночная тьма. Отгоняли её одни длинные свечи, расставленные по большому залу, где собиралась вся семья и где рождались сказки о подвигах, где безопасность сквозила из каждого брёвнышка, из каждой дощечки. Ни один дракон не смел сунуться в дом вождя — Стоика Обширного. Алые всполохи просачивались между ставнями, и слышались голоса: «Их слишком много, Стоик, нам не спастись!». Грозный ответ прилетал мгновенно: «Держите оборону!». Иккинг сглотнул, закрыв уши, и прошептал: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть всё это будет всего лишь сном, я хочу... мама... папа... я...». Он всхлипнул, утыкаясь носом в грудь маленького дракончика, набитого сухой соломой. Тот внимательно слушал его, ловил каждую фразу, но не отвечал ничего, ведь его рот, строчка из швов, не способен был произнести даже крохотного слова «тише». Звон и рык, пепел и огонь, блеяние овец и отчаянные вскрики воинов, детей, стариков — всё переплеталось друг с другом, как крепкие дубовые корни, и весь Олух полыхал за деревянными стенами, скрывавшими за собой хаос и смерти. Снаружи люди боролись с неугомонным пламенем, и драконы... Иккинг сжался в комочек, лёг на дно сундука и стал ждать в совершенной темноте, в духоте, в страхе, который стискивал его сердечко в своих колючих тисках. В голове его не было ни одной мысли, кроме как надежды, что всё обойдётся, как обходилось раньше. Он зажмурился, прижимая свои острые коленки к животу. Игрушечный дракончик лежал рядом с ним, стиснутый в подрагивающих тонких руках, один из осколков его детской радости, его защитник от кошмаров, который отпугивал страшные мысли и образы по ночам. Так Иккинг пролежал до тех пор, пока его не окружила тишина — липкая и неприятная. Она заползала в его маленький оплот ложной безопасности, как стайка чёрных паучков. Он не боялся ни темноты, ни пауков, но звон в ушах и безмолвие, близкий треск и гром, словно кто-то выбивал дверь, заставили его проглотить беззвучный вопль и сжаться ещё сильнее, молясь Тору и повторяя снова и снова: «Спасите...». Вскоре раздался грохот по всему дому, гул, тяжёлое дыхание, скрежет когтей, скрип половиц, а Иккинг от ужаса не мог даже сдвинуться с места, только лежал на дне, во мгле, в пустом сундуке, который не пропускал свежего воздуха. Он стал задыхаться, когда почувствовал отчётливое зловоние дыма. Это толкнуло его приоткрыть сундук, чтобы убедиться, что его дом, родной дом, не горел, что всё закончилось, что драконы исчезли, что все живы... Однако щёлочка явила перед ним иную картину. Она заставила его сильнее вцепиться в дракончика. Выбитая дверь валялась на полу, а через порог переступал чёрный дракон — о таких не рассказывали даже отец с Плевакой. Он обнюхал воздух, подняв голову вверх, скользнул зловещей тенью внутрь, и его ушки дрогнули. У него были невообразимые жёлто-зелёные глаза: такие огромные, с узким зрачком. Весь дом вождя замер, пока чёрный дракон обследовал большую комнату, приблизился к очагу, где ещё варилась уха из морского окуня, которая источала аппетитный аромат, обнюхал деревянную ложку, кастрюлю. Как-то особенно внимательно он уставился на стопку свитков с рунами и на карты, висевшие на стене — все исчерченные и помеченные чёрными крестами. Эти карты принадлежали Стоику Обширному, который уже давно искал таинственное драконье гнездо, дабы раз и навсегда запечатать его и прекратить бесконечную войну между викингами и драконами на всём архипелаге. Иккинг тихонько сглотнул и едва не пискнул от страха, не посмев отпрянуть от щели, когда чёрный дракон, шевельнув одним ушком, двинулся в сторону его укрытия. Жёлто-зелёные глаза словно гипнотизировали, в них было что-то странное, притягивающее и пугающее одновременно. Заострённые когти скользили по полу, иногда от веса взвизгивали старые доски. Мир сузился до нескольких шагов, которые отделяли острые клыки от крышки сундука. Шаг, шаг, шаг. Стало совершенно неважно, что вокруг завязалась настоящая война, остались только чёрная матовая чешуя, длинный хвост, огромные чёрные крылья, гибкая спина и клыки, которые обнажались почти в насмешливой самодовольной усмешке. Стены стонали от ветра, крыша хрустела от живого веса, кипела похлёбка. Иккинг хотел выскочить из сундука и последовать своему первому порыву — бежать. Бежать куда-нибудь, хоть на край света, лишь бы больше не видеть странного прищура и не чувствовать мурашек, которые батальонами захватывали всё его тело. Жарко. Очень жарко. Страшно. Мысли зудели в голове, как укусы комаров, и в то же время они были такими по-рыбьи скользкими, что выскальзывали из сознания, прощально махнув хвостами. Утробный рык позади отвлёк чёрного дракона. Во всполохах огня появился Стоик Обширный, с окровавленного боевого топора его стекала кровь, которая — кап-кап-кап — падала на пол. «Иди сюда, тварь, — сказал он, перехватив оружие удобнее. — Ты больше никого не убьёшь сегодня, слышал меня?». Чёрный дракон ничего не ответил — только повернулся к сундуку спиной, двигая иногда нервно чёрным хвостовым плавником. Он будто бы знал, что какой-то маленький хиленький мальчишка ничего ему не сделает. Не схватится за кухонный нож, не позовёт на помощь, не ускользнёт. Иккинг услышал шипение и разглядел фиолетовый свет, который зарождался в драконьей пасти. Он хотел крикнуть: «Папа!» — но Стоик Обширный сражался с драконами уже не в первый раз. Тот нашёл укрытие, куда точно ударил плазменный залп, а затем резко сократил расстояние, так что чёрный дракон сделал ещё шаг назад, готовясь снова атаковать. Новая фиолетовая вспышка распугала тёплые домашние тени, они бегали по всему залу, как жирные чёрные крысы, а свечи всё так же горели, золотые масляные огоньки их мирно покачивались. Боевой топор просвистел возле чёрной морды. Поворот. Драконье массивное тело ушло от удара так легко, словно было невесомым пёрышком, но обух неожиданно встретился с чешуйчатым подбородком — от болезненного шипения даже огонёк очага вздрогнул, длинный хвост задел кастрюльку, кипящая уха вылилась на пол. Секундой позднее они, дракон и викинг, сцепились друг с другом, точно два голодных волка за кусок оленины. Стоик Обширный не позволял чёрному дракону выстрелить пламенем, а дракон, в свою очередь, выбил из его рук окровавленный топорик, царапался. Они катались по полу, рыкали, били, брыкались, странные когти, отыскав лазейку в броне, плотно впивались в кожу, пока крепкие руки тянулись за оружием. Кухонный нож подвернулся как нельзя кстати. В огромных ручищах он, конечно, не выглядел опасным, но настоящий воин всегда сможет найти применение даже деревянной зубочистке. Наточенное лезвие скользнуло поперёк чёрной морды, оставив болезненную царапину, чудом не задев правый жёлто-зелёный глаз. Чёрный дракон яростно зашипел, сильнее впиваясь когтями в кожу, оставляя глубокие раны, а Стоик Обширный, игнорируя боль, всё целился в то мягкое местечко, где пряталось беззащитное большое сердце. Иккинг чувствовал, что борьба не закончится, пока кто-нибудь не падёт, и он искренне надеялся, что выиграет схватку всё-таки отец. Он задохнулся от собственных слов, когда заметил в дверной арке Валку, которая, кое-как переводя дыхание, придерживалась за грудь, сгибаясь иногда от кашля. «Стоик, Иккинг...», — просипела она так громко, как только могла, и Стоик Обширный хотел что-то ей крикнуть в ответ, но не успел. Длинные шипы вонзились в её живот, и по её красивому лицу пробежала гримаса раздирающей боли, цвет отхлынул от её разгорячённых пламенем щёк, она побледнела, как сама смерть, кровь потекла по её губам. Иккинг проглотил всхлип: «Мама...». Валка сделала несколько шагов вперёд, неуверенно, быстро, но этого хватило, чтобы Стоик Обширный, стиснувший зубы, отвлёкся — и острые клыки сомкнулись на правой руке, сжимавшей кухонный нож. Он зарычал от неожиданности. В пасти осталось несколько пальцев. Чёрный дракон показательно выплюнул их, тут же получив твёрдым левым кулаком по морде. Валка тем временем опустилась на колени, разглядывая с каким-то лихорадочным интересом пару шипов, с которых капала её тёмная кровь. Она прислонилась спиной к стене и прошептала еле слышно: «Стоик, прости, я... я ошибалась...». У Иккинга защипало в глазах. Он не крикнул ни слова, всё смотрел и смотрел на обречённую борьбу с замиранием сердца. Чёрный дракон хватки своей не ослаблял, оказываясь всё время сверху, давя своим весом на человеческую грудь. Взгляд матери быстро угасал, её глаза, зелёно-голубые, становились мёртвыми, стеклянными, когда в внутрь пробился Злобный Змеевик, искавший свою добычу. Синий дракон обнюхал тёмно-русые волосы Валки, затем опустил морду к ранению — к окровавленным шипам — и раздвоенным языком начал слизывать лужицу крови на полу. Валка бессильно опустила руки, когда он прорычал что-то и запустил зубы в её хрупкое плечо. Она только открыла рот, и хриплый стон вырвался из её горла. Это заставило Стоика Обширного отвлечься и прорычать что-то с кипящей яростью, пока чёрные лапы продолжали прижимать его к полу. Он со злостью перевернулся, воспользовавшись моментом, когда жёлто-зелёные глаза были направлены в сторону Валки, и уже сам налёг всем весом на драконью морду, придавливая её, как голову гадюки. Чёрный дракон, пытавшийся вывернуться, извивался, бился, скрёб когтями по дощечкам, жмурясь и раздувая маленькие ноздри. Его низкий рык услышал Злобный Змеевик, он заставил Стоика Обширного отшатнуться, кое-как ухватив левой рукой отъехавший в сторону топорик. Иккинг с тихим вздохом отпрянул от щёлочки и забился в угол, прижимая дракончика к груди. Снова молился, надеясь, что Тор, о котором столько говорили взрослые, вдруг спустит свою справедливую кару на драконов, убивавших его семью. Так ведь должны поступать боги? Спасать невинных? Одаривать своей благодатью?.. Сквозь замочную скважину ещё долго заползали стоны, крики, угрозы Стоика Обширного, а затем — звук от мощного плазменного залпа и абсолютная тишина. Осталось лишь довольное драконье урчание. Вскоре когти стали царапать крышку сундука, и этого хватило, чтобы Иккинг застыл, как маленький хомячок, стал вслушиваться в скрежет, пока его взгляд стекленел от страха. На секунду зажмурившись, он тщетно надеялся, что увидит лица матери и отца, услышит их успокаивающие слова: «Всё хорошо, сынок, это всего лишь кошмар, спи, засыпай». Крышка хлопнула, и взгляд жёлто-зелёных глаз пригвоздил его к месту. Будто усмехаясь, чёрный дракон смотрел на него, на совсем маленького человечка, который весь трясся, и его ужасающая чёрная лапа, перепачканная в крови, потянулась к голове со взъерошенными тёмно-русыми волосами. Она опустилась ему на макушку как-то совсем по-человечески, затем когти съехали вниз, к лицу, оставляя на лбу глубокие раны, из которых побежала красная детская кровь. Горячие капли стали скатываться вниз, пара даже упала ему на пипку носа, и слёзы сами собой навернулись на его глазах. Он просипел короткое: «Нет». Тихонько дёрнулся. Что-то болезненно обожгло кожу за правым ухом так внезапно и резко, что весь воздух, задержавшийся в груди, вырвался наружу вместе со сдавленным хрипом. Чёрный дракон убрал лапу, склонив голову немного набок, и тронул его грудь, где бешено билось трусливое, совсем не бесстрашное сердечко. Он, казалось, наслаждался тем, какую реакцию вызывал: страх, боль, слёзы, мольбы, и в жёлто-зелёных глазах родился странный блеск, почти ухмылка. Он клацнул зубами, и Иккинг вновь зажмурился. Это был конец. Однако Стоик Обширный, со страшным ожогом на лице, весь в крови, с глубокими ранами, накинулся на чёрного дракона со спины с животным, медвежьим оскалом: «Я не позволю!». Острый кухонный нож впился в мягкое место между шеей и плечом, покрытое мелкой чёрной чешуёй... И родное отцовское лицо исчезло в струе злого драконьего пламени. Злобный Змеевик. Другой Злобный Змеевик. Не синий. Стоик Обширный исчез в оранжевом слепящем блеске, отшатнулся назад. Иккинг слышал только его душераздирающий крик и глухой стук падения, брякание брони. Чёрный дракон едва слышно заскулил, вытянув зубами кухонный нож за рукоятку, который со звоном упал на пол. Иккинг сильнее сжался, когда крышка сундука упала, оставив внутри запах горелой плоти, сгорающих волос, гадкое зловоние и кровь. Тяжёлая завеса. Он сидел так, покачиваясь туда-сюда, прижимая к груди дракончика, и повторяя: «Всё это сон, сон, сон, кошмар». Его больше никто не пытался вытянуть за шкирку, поджечь, сожрать, разорвать на части, и только тёплые красные капли застывали у него на лбу и на носу, на щеках и даже на подбородке. Иккинг уже не чувствовал нижней губы — она онемела от его укусов. Драконы ещё долго бесчинствовали в доме вождя, разоряли деревню, а время тянулось так медленно, словно это был мёд. Иккинг понял, что всё закончилось, когда шум прекратился, и выглянул из щёлочки сундука. Трое Злобных Змеевиков с наслаждением поедали отгрызенные руки, рычали друг на друга, щёлкали зубами, тягали мясо, как голодные псы. Обезображенная Валка по-прежнему сидела на полу, прислонившись к стене спиной, поникнув головой. Маленький жёлтый дракончик залетел откуда-то с улицы и, обходя мёртвого синего Злобного Змеевика, подполз к... Иккинг подавил тошноту. Перед сундуком на спине лежал Стоик Обширный. Всё его лицо обгорело до неузнаваемости. Не осталось ни бороды, ни рыжих волос, шлем валялся на полу, броня прикипела к груди. Кожа обуглилась, почернела. Глаз, ресниц, век — ничего больше не было. Иккинг замер, и слёзы покатились из его глаз. Он закрыл себе рот ладошкой, когда к Валке подлетели ещё маленькие жуткие жути, которые стали обнюхивать тело, глодать обнажённые ноги. Их зубы впивались в белую кожу. Иккинг почувствовал, что теряет землю под ногами, и он упал, хорошенько стукнувшись затылком. Мир покосился и потемнел, стал мрачнее сундука. Иккинг не знал, сколько так провалялся, но, когда сознание вернулось к нему, он поднялся и как во сне выполз осторожно из сундука. Было уже светлее. Свечки по-прежнему горели, став совсем маленькими, коротенькими. Серый рассвет пробирался внутрь дома через дверную арку, льнул к погасшему очагу, скользил по полкам и перевёрнутой кастрюльке... «Нет... Это был не сон... — со всхлипом признал Иккинг. — Я не спал... Они все... все...». Он стоял возле Стоика Обширного, которого успели тронуть острыми клыками, до костей оглодали руки, ноги, пожевали сапоги, и ужасное обугленное лицо у Иккинга не ассоциировалось больше с отцом. С его дрогнувших губ сорвалось: «Папа...». Он разрыдался, как младенец, до сих пор чувствуя стоны горящей деревни. Стонали дома. С противоположной стороны, возле входа, от Валки остались одни лишь кровавые пятна. Её забрали. Иккинг снова прошептал: «Пап...» — и ткнулся носом отцовскую, в поцарапанную когтями грудь, и плакал, и плакал, и плакал, прижимаясь к родному телу, которое уже успело остыть. Он старался не глядеть в отцовское лицо. Оно его пугало. Слёзы текли по его щекам, он шмыгал носом, всё шептал и шептал одно и то же. Становилось холодно. Мороз пробирал всё его тело, но не от того, что воздух был ледяным, мурашки бегали по его спине, покалывали руки, ноги, словно маленькие острые спицы. У него отобрали всё. Дом, маленькую родину, родителей, надежду на светлое будущее, и сердце тяжелело от свинца, во рту был свинец, свинец тянул грудь, пробегался по венам, обжигая кожу изнутри. Ненависть. Она вместе с отчаянием оседала горечью на языке: «Я убью, — говорил Иккинг сам себе, глотая слёзы, от которых сдавливало горло, — убью каждого дракона, которого встречу на своём пути, — его голос дрожал. — Ненавижу... я... папа, мама... я...». Он оторвался от когда-то родной груди, в которой раньше зарождался такой редкий, но ценный ухающий смех, и встал, выпустив из рук ненавистного дракончика и прижав к груди отцовский шлем. Ноги его подкашивались после каждого шага. От Олуха остались одни угольки, пепел, зола: чёрные скелеты домов и совершенная тишина. Ни одного живого викинга, ни одного дракона. Повсюду трупы, вокруг которых уже кружили падальщики-вороны. Когда-то большая деревня превратилась в молчаливый бесславный могильник. Укутанный серым светом, одинокий, крошечный, бессильный, Иккинг упал на колени и закричал, выпустив шлем и сжав руками голову. Он стирал с глаз новые слёзы, слёзы ужаса, обиды, боли. Его плач долго ещё кружился эхом по всей деревне, когда ночь отступила к западу, а солнце — ещё только его золотая макушка — высовывалось из-за горизонта. Руки мелко подрагивали, пальцы вцепились в короткие непослушные волосы, колени кололи камни, а лицо щипал солёный ветер. Иккинг, волоча за собой рогатый шлем, двинулся обратно в свой дом, так и не отыскав тела Валки, хотя он исходил каждую улицу, последовал за каждым кровавым следом — и ничего. Только натыкался на искалеченные обглоданные тела, которые не мог опознать, погасшим взглядом пытаясь определить, кому из знакомых или друзей оно принадлежало. «Я всегда смогу защитить тебя и твою маму, Иккинг, даже не сомневайся», — вспоминалась уверенная улыбка Стоика Обширного, отца, и непрошеная горечь утраты заскользила по его лицу. Иккинг был потерян. Он потерялся в новом мире, который встретил его болью и дымом, поприветствовал разбитыми мечтами. «Ненавижу, — снова вырвалось у него из груди. — Ненавижу, я убью, — он с силой ущипнул себя за руку. — Убью чёрного дракона, убью Злобных Змеевиков, раздавлю любую Жуткую Жуть своим сапогом! Я отомщу... я... я...». Он сморгнул слёзы, устроившись под тяжёлой рукой Стоика Обширного и, контролируя дыхание, заснул. Иккинг вырвался из сна, словно из сладкого плена, когда услышал ровные лёгкие шаги. Он зашевелился и выполз из-под мёртвых объятий Стоика Обширного. На пороге, словно тёмная тень, возник человек, незнакомец, в тёмной кожаной броне, с арбалетом наперевес, он любопытно рассматривал карты на стене, изучал зал и взглядом наконец наткнулся на труп Стоика Обширного, почти в почтении склонив голову. У него было вытянутое бледное лицо, такое бледное, словно его кожа состояла из снега и льда, а белые приглаженные волосы ладно лежали на голове, не топорщились и не торчали в разные стороны. Он заметил движение сразу и удивлённо поднял брови, когда Иккинг кое-как встал на ватные ноги и потерянно уставился на него, как щенок, которого бросили. — Ты остался один, мальчик? — спросил незнакомец, изучающе рассматривая зал, примечая, казалось бы, самые мелкие царапины на полу и стенах, особенно его внимание привлёк сундук, сплошь покрытый шрамами от драконьих когтей. — Ты, я полагаю, сын Стоика Обширного? — он кивком указал на труп и дождался такого же определённого кивка. — Иккинг, верно? Я слышал о тебе. Мы с твоим отцом... м... старые товарищи по делу. — Папа, он... он много рассказывал... — Иккинг заикался. — Я.. — он набрал воздуха в грудь и продолжил уже смелее, отступив от окоченевшего тела: — Я вас не знаю. — Я Гриммель, — в льдисто-голубых глазах загорелось понимание. — Гриммель Ужасающий, охотник на драконов, на ночных фурий в частности. Твой отец был великим воином, Иккинг, и я понимаю, каково это — терять родных и дорогих сердцу людей. Но, увы, вернуть кого-то с другого света уже невозможно. Мы можем только отомстить за них. — Отомстить, — покатал на языке слово Иккинг, попробовал его на вкус. — По следам я вижу, что здесь побывали Злобные Змеевики, — заговорил Гриммель вновь, покачивая головой. — Несколько, около двух-четырёх, не считая трупа синей самки, ещё и Жуткие Жути... Но я не думаю, что и те, и другие были способны побороть Стоика Обширного, он был... — он заметил отчуждённый блеск в зелёных мальчишеских глазах. — Он великий драконоборец. — На него напал чёрный дракон с зелёными глазами, — выпалил Иккинг, сжимая кулаки. — Я никогда раньше таких... таких... — он утёр рукавом рубашки глаза. — Не видел. — Здесь была ночная фурия? — спросил Гриммель скорее у себя, чем у Иккинга. — Да... это многое бы объяснило. С такими тварями справиться сложно в одиночку, если не знать правильного подхода... Он наверняка воспользовался другими драконами, когда нападал на твоего отца... да... это действительно многое объясняет, — он на мгновение нахмурился, уходя в собственные мысли и вешая арбалет на плечо. — Я осмотрюсь немного, Иккинг. Ты позволишь? Иккинг коротко кивнул, чувствуя железистый привкус на языке — ранка на губе саднила и кровоточила. Пока Гриммель осматривался по сторонам, он сидел на крылечке, пытаясь стереть из памяти прошлый день, чтобы забыть кровь, боль, крики, но голова его продолжала подтаскивать ему всё новые и новые образы... и те жёлто-зелёные глаза, которые смотрели на него так холодно и в то же время с тихим интересом. Его пальцы пробежались по ноющему, как от ожога, месту за правым ухом. На ощупь оно стало шершавым, словно чёрный дракон поставил на нём клеймо. В памяти же до сих пор жил драконий образ, опасный оскал, от которого у него тогда душа ушла в пятки... «Ночная фурия, значит, — Иккинг повторил про себя. — Почему же он не убил меня сразу, он бы мог. Нет, это неважно, — он снова потёр пылающее местечко за правым ухом. — Он убил моего отца, и я так просто это не оставлю... убью...». Кровь на висках, лбу и щеках уже застыла, и раны его больше не беспокоили. Солнце уже поднялось выше, одаривая своими улыбками пепелище, подзадоривая ворон продолжать своё пиршество, пока до трупов не добрались мухи. Дыма уже не было, но в носу до сих пор стоял его запах, дым пропитал волосы и одежду, кожу. Вскоре Иккинг почувствовал, как ему на плечо опустилась худая ладонь. Гриммель присел рядом с ним на крылечко; они вместе молчали и смотрели на белые ватные облака, такие лёгкие и безмятежные, словно для всего мира то, что произошло на Олухе, было какой-то щепочкой. Чем-то незначительным. Как если бы под сапогом погиб всего лишь чёрный муравей. Иккинг чувствовал себя этим муравьём. На него наступили и не заметили, а ему ведь так хотелось пожить ещё немного: быть счастливым и радостным, видеть улыбки родителей, расти, ещё хоть немного побыть беззаботным ребёнком, окружённым любовью. Боль вкалывала в него осиновый колышек, вбивалась в сердце, пронзала его насквозь, оно и ныло, и кровоточило, и плакало беззвучно. Иккинг выплакал все свои слёзы прошлой ночью и на рассвете, и теперь внутри раскинулась пустота и яростный огонёк. Гриммель неуверенно погладил Иккинга по голове, и тот ткнулся ему в грудь носом, снова судорожно вдохнув смрадного воздуха, опалённого этой ночью. Гриммель ободряюще провёл по его спине, похлопал, повторяя: «Ну-ну, Иккинг, я всё понимаю». Иккинг поёжился, когда на землю стал, кружась, падать снег, маленькие крошки сыпались ему на голову, на шею, на плечи, на спину, и он по привычке утёр лицо рукавом. — Я могу помочь тебе, — обронил Гриммель, в его льдисто-голубых глазах — бездонное понимание и ни намёка на насмешку и презрение. — Если ты пойдёшь со мной, я научу тебя всему, что я знаю. И тогда ты сможешь отомстить. Ты ведь хочешь отомстить, Иккинг? — Гриммель заглянул ему в глаза. — Я ни в коем случае не заставляю тебя, я и сам-то не беру себе учеников, но ты... — он перевёл взгляд на небо. — Мне моё чутьё подсказывает, что из тебя будет толк. — Я... — Иккинг проглотил жёсткий комок, застрявший у него в горле. — Если нет, я постараюсь найти тебе место где-нибудь на архипелаге, в племени, где ты начнёшь новую жизнь, но что-то мне подсказывает, ты не захочешь сидеть без дела. — Я... — Иккинг снова заикнулся. — Я ненавижу драконов. — Это правильно, — кивнул Гриммель. — Но хочешь ли ты их убивать? — Я хочу научиться, — выронил Иккинг, не думая ни секунды.