Роза и её Чертополох

В мире, где существует такая вещь, как связь соулмейтов, каждый человек едва ли не с детства мечтает встретить свою родственную душу и зажить с ней долго и счастливо. Они тщательно и восторженно выискивают значения нераспустившихся цветов на своей коже, хвастают друг перед другом этими метками и с нетерпением ожидают того момента, когда бутоны расцветут, указывая на их соулмейта. Чуя кривит губы, когда слышит очередной восторженный щебет двух идиоток, и торопливо проходит мимо них. Чуя прячет свое тело в закрытой одежде и избегает любых упоминаний о своей метке. Чуя ненавидит эту связь. Она с отвращением смотрит на свое тело, которое с ног до шеи покрывают колючие стебли обычного чертополоха, и думает, что ей не нужно искать значение цветка в справочнике. В конце концов, вряд ли оно значит хоть что-то положительное, да и какой человек вообще будет ассоциироваться с чертовым сорняком?! От такого явно не стоит ждать чего-то хорошего. И Чуя в этом убеждается, когда наблюдает за двумя людьми из Портовой Мафии, а после сносит одного из них в стену. Она ставит ногу на его грудь, делает безразличное лицо, а сама готова зашипеть от колючей боли, прошившей ее насквозь, пока эта колючка на ее теле расцветает. Дазай Осаму. Как же не вовремя. Чую почти трясет от ярости и шока. А он все также валяется в обломках, апатично рассматривает ее ногу и совсем не обращает внимания на расплывающееся пятно крови на собственном лице. Весь в бинтах, гипсе. Растрепанный и худой, что просто жуть. А единственный открытый глаз словно черный провал — такой же пустой и затягивающий. У него мертвые глаза. На мгновение ей становится любопытно, что с ним произошло такого, из-за чего у него такие глаза, и даже всерьез размышляет, как это выяснить, не показывая при этом явного интереса. С первыми же словами Дазая интерес пропадает — появляется злость. Чертов суицидальный придурок! Если Чуя кого и презирала, так это суицидников. Она искренне считала, что жизнь дана не просто так и лишиться ее по своей же воле… глупо, по крайней мере. В конце концов, все проблемы решаемы — уж это она знает не понаслышке. Выжила же она как-то в трущобах в свои восемь лет, не зная об этом мире практически ничего. И не только выжила — освоилась в городе, научилась жить, даже обзавелась собственной бандой-семьей и активно училась всему, чему могла. Это, конечно, не отменяло того простого факта, что общаться с людьми ей до сих бывает временами сложно и она частенько закрывается ото всех из-за неловкости и злости на себя от непонимания обычных-непривычных вещей. Но Дазай… он все же был тем, кто, по мнению богини судьбы, подходил ей просто и д е а л ь н о (чушь, презрительно фыркнула бы Чуя вслух, не знай она о реальном существовании богов и не опасайся тех весьма здраво). В общем, да, ей было любопытно, кого ей решили подсунуть в пару, почему тот пытается самоубиться и что с ним вообще произошло, если у него такие глаза. Так что на предложение Мори она соглашается, пытаясь скрыть свое удовлетворение таким поворотом и активно строя из себя недовольную. Расследование же, по ее мнению, вообще ничего не стоило — кто-то просто использует имя Арахабаки в своих целях, ничего интересного. Ну или кто-то наткнулся на записи тех лабораторных крыс и теперь пытается выманить на эти слухи носителя древнего бога, что было тоже глупо и даже наивно. Сама Чуя, конечно, выяснила бы все, что могла, но на этот явный крючок не попалась бы — все, что только можно, она выгребла и узнала из места взрыва сама, а остальное было уничтожено безвозвратно. Она проверяла. Так что Чуя только веселится, внимательно наблюдает за своим соулмейтом, старательно выводит из себя апатичного Дазая, которого постоянно хотелось встряхнуть и просто дать ему по кислой морде, чтобы настроение не портил своей миной. Дазай же ведется на ее подначки слишком легко и ведет себя почти как нормальный подросток, споря, ругаясь и просто придуриваясь. Обычно отстраненная Чуя в ответ сжимает зубы, прячет сжатые в кулаки пальцы в карманы, откровенно рычит и с трудом удерживается от драки. Вот же бесячее нечто! Сам Дазай оживает все больше и начинает искренне усмехаться, как-то по-особенному сверкать пустыми глазами с редкими яркими искрами и даже в своей манере опекать ее. Ну, если это можно так назвать. Чуя бы, конечно, оскорбилась и врезала ему за это, вот уж чего совсем не жалко, но она замечает эту его опеку только спустя некоторое время и поднимать шум уже просто глупо. Да и не ожидала она такого от полумертвого суицидника, так что на редкие проблески своеобразной дазаевской заботы, от которой его больше хочется удавить, чем поблагодарить, решает не обращать внимания. Что удается, конечно, с все большим и большим трудом. И сам Дазай откровенно этому не способствует. — Если проиграешь, станешь моей верной собачонкой, — щурит глаза, глядя на нее как-то… собственнически?.. оценивающе?.. непреклонно-неуверенно? Как можно назвать взгляд с таким адским коктейлем из вообще противоречивых эмоций? И добавляет неожиданно твердо: — Навсегда, Чуя. Она почти теряется во всем этом, откровенно смешавшись и вновь закрываясь. Внутри нее буквально ревет Арахабаки, которому совсем не по душе слова Дазая, бурлит собственная ярость, разливается непонимание и яркое негодование, а еще зреет что-то совсем трепетное и хрупкое. Чуя понимает, что это глупо и наивно, как-то вообще не входит в ее планы, но… почему-то кажется, что Дазай тоже к ней привязался и просто не хочет расставаться. И она легко соглашается, уверенная в своей победе. Просто ради интереса. Ну, и чтобы немного утереть нос этому ублюдку, да. А потом в игровом зале появляются ее ребята. Чуя не хочет сейчас разбираться с проблемами, в которых те сами виноваты, не хочет слушать очередное ты-должна-спасти-прикрыть-наши-задницы и не хочет, чтобы ее видели с Дазаем. Особенно, с Дазаем-мафиози-в-черном-плаще. Она пытается как можно незаметнее спрятаться за автоматы и натянуть капюшон, прикрывая привлекающие внимание волосы, но натыкается на любопытный взгляд Дазая и невольно замирает. Пару мгновений они смотрят друг другу в глаза, как завороженные, у Чуи быстро-быстро стучит сердце где-то в горле, все тело обдает жаром, приходит эфемерное ощущение толстой нити-каната между ними и… она вообще без понятия, что за хрень сейчас между ними происходит. Только вздрагивает от того, как закололи дурацкие колючки чертополоха. Дазай моргает, отводит взгляд и вдруг вскидывает руки, совершенно, совершенно бессовестно выдавая очередным бесячим воплем Чую. Чуя шумно выдыхает, страдальчески кривится, но тут же натягивает отстраненно-доброжелательную мину, поворачиваясь к ребятам лицом и готовясь выслушивать очередные их проблемы, которые она обязана решить. И выслушивает, едва сдерживая желание убить их самой. Просто чтобы никто больше не мучился. А потом поднимает взгляд на временного напарника, приготовившись извиняться за эту сцену и отпрашиваться на какое-то время для решения их проблем, и в груди вдруг что-то замирает, дергается как-то судорожно в последний раз, снова внезапно замирает и резко расцветает горячими цветами из пламени по всей коже. Чуя даже дышать перестает от этого чувства и всматривается в него, совсем немного завороженная. Дазай же наблюдает за ее ребятами, чуть сощурив глаза, но ей почему-то чудится в этих равнодушных пустых глазах обжигающая, ледяная ярость и едва сдерживаемая жажда крови. Он выслушивает все это с напускным спокойствием, откровенно издевается над ними вслух и, наконец, произносит это с какой-то брезгливостью, смешанной с нескрываемым раздражением: — Чуя и сама может решить как использовать свою способность. Даже ребенок способен это понять, — и тихо добавляет в ее сторону, направляясь на выход: — Идем, Чуя. И Чуя смотрит на его спину как-то ошарашенно, тихо сглатывает и без привычных возражений присоединяется к нему, не обращая внимания на вопли ребят. И где-то внутри вдруг поселяется твердая уверенность, что Дазай и вправду заботится о ней. Пусть и по-своему, что даже неплохо — выглядит весьма впечатляюще. Для нее так точно. За нее никто никогда не вступался и не пытался защитить, потому что… ну, Чуя могла и сама это сделать. Да и только псих полезет к ней, как считали все вокруг. И как считала сама Чуя. Однако эта жутковато-завораживающая, непонятная и непоколебимая защита апатичного-неживого-бесячего-психа-Дазая почему-то находит ярый отклик в ее душе. Она серьезно думает, что никогда не сможет этого забыть, потому что все отпечаталось на подкорке ее мозга. А дурацкие колючки чертополоха разрастаются, как сумасшедшие, ластятся, как котята, и сжимаются все сильнее, добираясь корнями до самого сердца и душа его в своих объятиях… То, что Дазай никогда не проигрывает, Чуя понимает не сразу. Как и то, что этот придурок имеет несколько планов на все случаи жизни, кучу обходных путей и готов на все ради исполнения собственных желаний. Он действительно предусмотрел все. Даже свой проигрыш в их глупом пари. И имел запасной план. Чуя сжимает зубы до мерзкого неприятного скрипа, смотрит в до отвращения пустые глаза временного напарника и искренне пытается решить: она больше восхищается таким глобальным подходом или хочет его удавить? За то, что он специально спровоцировал Овец в тот день, из-за чего они предают ее сейчас, хочется просто и без затей свернуть ему шею. Однако останавливает легкая тень неуверенности в его глазах, пока он предлагает присоединиться ей к мафии. То ли не уверен в ее выборе, то ли в своем предложении… она не знает. Но соглашается присоединиться, решив отомстить этому ублюдку за все хорошее попозже, как только освоится. И из этой же мстительности клятву верности она приносит Мори, а не Дазаю, хотя в мафию ее привел именно он. Чуя хочет быть наравне с ним, а не в качестве очередной его собачонки, заглядывающей ему в рот. Ну и насолить ему тоже, конечно, хотелось. И Дазай полностью оправдывает ее ожидания: вспыхивает, как только слышит новость, откровенно бесится и даже орет на Чую за то, что она сделала, на глазах у их заинтересованных и удивленных наставников. Чуе почти смешно от того, как легко было его вывести из себя, и она орет на него в ответ, наслаждаясь горящими карими глазами, сверкающими обжигающей яростью, и этими мгновениями, в которые Дазай действительно выглядит живым. Живой Дазай отдается непривычным теплом в груди, вызывающим странный комок в горле, а метка почти горит огнем — цветок чертополоха распускается все сильнее, становится ярче и буквально прорастает в кожу с каждой новой встречей, постоянно напоминая о себе приятно-болезненным покалыванием по всему телу. Чуя уже не обращает внимания на эти вредные колючки, которые остро (в буквальном смысле) реагируют на любое чужое прикосновение и причиняют ей боль, резко цепляясь за кожу и раздраженно шурша на грани слышимости. С каким-то мрачным весельем она замечает темные взгляды Дазая и понимает, что обычный чертополох действительно является отражением ее соулмейта с неожиданно собственническими замашками, которые тот, правда, не спешит демонстрировать, только сверкает глазами и скрипит зубами, но продолжает молчать. Дазай ворчит, тяжело вздыхает и всячески показывает неприятие, но из раза в раз соглашается идти на задания вместе с Чуей и даже зовет ее сам до тех самых пор, пока они не прославляются как Двойной Черный, справившись вдвоем с целой организацией за одну ночь. Тогда же они становятся, наконец, официальными напарниками. Чуя задумчиво смотрит на Дазая и думает, что, возможно, богиня судьбы была не так уж и не права. Их дуэт идеально дополняет и понимает друг друга с полувзгляда. Некоторые такое взаимопонимание развивают годами, а они уже неплохо работали с едва ли не первого их задания. Чуя легко доверяет ему спину и знает, что он не предаст, наоборот, прикроет и поможет, если она не справится. Это странное, но не вызывающее отторжения чувство. То, что до того так и не дошло, что они — соулмейты, Чуя понимает как-то неожиданно. И не то что бы она не рада такому исходу, но все же как-то обидно. Да, она не хотела всей это связи, ненавидела само понятие связи соулмейтов и откровенно терпеть не могла колючий чертополох, обвивший уже все ее тело, внутри и снаружи, но… равнодушие и непонимание Дазая почему-то били по нервам. Чуя с какой-то нервной усмешкой на губах мысленно призналась хотя бы самой себе в том, что ей бы очень польстило его внимание… в некотором смысле. Все-таки, сравнивая всех знакомых мужчин-парней, просто из любопытства, ничего такого, конечно, она всегда машинально ставила Дазая на первую строчку. И, когда отшивала прочих парней под темным взглядом напарника, Чуя думала не о том, что ей нравится другой или это не вовремя или еще что-то, нет… они все просто не были Дазаем. И это перечеркивало все их положительные качества, какие только могли бы быть. Дазай был… понятным. Логичным. Родным. Своим. И ее до жути бесило, что чертов ублюдок, который ей начинает серьезно нравиться, который тайком отпугивает ее поклонников и серьезно думает, что она ничего не замечает, до сих пор не догадался об их связи. Даже не предпринимает попыток сблизиться. И… может, он так незамысловато издевается над ней? Он же умный, черт возьми! Он не мог не понять, это же внимательный Дазай, в конце концов! Мог, вздыхает Чуя, успокоившись и хмуро наблюдая за делающим равнодушный вид напарником, что только что пялился на нее. Хотя бы потому что в некоторых вещах Дазай не разбирался от слова «совсем». Иногда она серьезно сомневалась в том, кто именно из них двоих рос в лабораторных условиях, а после и вовсе оказался на улице. Потому что порой Дазай просто не понимал… какие именно темы не стоит поднимать. — Чу-у-уя, — тянет он своим самым бесячим и одновременно нежным тоном, как-то странно глядя на валяющийся труп перед собой с открытым ярко-фиолетовым цветком на всю спину и не обращая внимания на застывшую позади него Чую. — А ты уже нашла своего соулмейта? Чуя беззвучно давится воздухом, почти до крови кусает нижнюю губу и, на мгновение зажмурившись, бесстрастно говорит уверенное: — Нет. Потому что она не собирается признавать этого ублюдка своим соулмейтом, пока тот сам не догадается и не решит, что со всем этим делать. Потому что она еще не разобралась до конца в своем противоречивом отношении к Дазаю и их связи. Потому что Чуя… она боится говорить об этом вслух. Слишком долго она презирала всю эту соулмейтскую чушь, и собственные высокомерно-ненавистные слова буквально звучат в ее голове каждый раз, когда она видит чертового Дазая и думает об их связи без привычных насмешек, серьезно и вдумчиво, пытаясь расставить все по местам и, наконец, смириться с тем, что этот придурок действительно ее вторая половинка, связанная с ней на всю жизнь. Дазай хмыкает как-то недоверчиво, поднимает взгляд в темное небо, а потом вдруг говорит это. Как всегда, внезапно, без предупреждения, без подготовки и именно то, что выбивает у Чуи воздух из легких и заставляет ее впадать в ступор. — Знаешь, Чуя, — задумчиво и как-то отстраненно говорит Дазай: — Я думаю, ты была бы розой. — Что? — отшатнувшись, выдыхает она с трудом. — Красной розой, символизирующей глубокую и страстную любовь, — продолжает Дазай, не обращая на нее никакого внимания. — Красивый, завораживающий цветок, с мягкими изгибами и нежным ароматом… он такой прекрасный, что захватывает дух и выбивает все мысли. Но она отнюдь не беззащитна, нет, как только ты потянешься забрать ее себе, роза безжалостно ужалит покусившегося своими острыми шипами. А потом Дазай поднял на нее прищуренный взгляд и произнес, глядя прямо в широко распахнутые глаза: — Ты — самая настоящая роза, Чуя. Столь же опасная, сколь и прекрасная, недосягаемая и скрывающая всю свою страсть и любовь под обжигающей холодом маской. И замолчал, смотря на нее как-то нечитаемо, проникновенно и одновременно уверенно. Чуя с трудом сглотнула появившийся вязкий комок в горле и отвела взгляд от острых и внимательных глаз напарника. Издала неловкий смешок и отвернулась, направляясь на выход из полуразрушенного склада: — Тогда ты чертов сорняк, Дазай, — тихо буркнула, совсем не думая, Чуя, слишком потрясенная и смущенная признанием — это же было признанием, верно? — Дазая, чтобы долго размышлять о том, что именно выпаливает сейчас сгоряча. — Такой же приставучий, настырный, бесячий и вездесущий, как идиотский колючий чертополох! В этом весь ублюдочный ты! И с неожиданно вспыхнувшей злостью топает к выходу, пыхтя и отчего-то раздражаясь все сильнее, а затем вдруг слышит позади себя довольный такой смешок, резко вскидывает голову, замирает и поворачивается обратно к сделавшему невозмутимый вид Дазаю. Пару секунд они смотрят друг на друга, а потом, когда Чуя осознает всю катастрофичность своих слов, Дазай уже лыбится своей бесячей улыбочкой на все лицо, сверкает необыкновенно живыми глазами и сияет, как чертово солнце в пустыне. — Наконец-то попалась, Чу-у-уя! Я ждал, пока ты проговоришься, чуть ли не с первой встречи! — пропевает он с самым довольным видом, медленно, словно напоказ, подходит к ней и, сгребая ее в охапку и утыкаясь носом в рыжие волосы, неожиданно серьезно добавляет: — Правда, ты забыла сказать одну маленькую вещь про свой любимый сорняк. Чуя вопросительно вскидывает брови, отчаянно пытаясь понять, когда и каким образом все успело так повернуться. — Чертополох, моя дорогая чиби, используют для защиты от Порчи, — и с самым самодовольным видом жмурится, практически катая на языке: — Я твоя вечная защита, моя хрупкая и опасная роза. Богиней связаны, наве-е-ечно, Чу-у-уя! — тут же портит все романтичное впечатление своими жуткими завываниями Дазай, изображая то ли привидение, то ли какого-то оракула из фильмов. И Чуя, наконец-то, с нескрываемым удовольствием бьет его в живот и, пока скрючившийся Дазай не видит и тихо ругается на вспыльчивую чиби, подаренную ему не иначе как злым роком, свободно выдыхает, прикрывает глаза и совсем чуть-чуть улыбается. Все-таки Дазай такой Дазай.