Театр абсурда

Эту историю, дорогие зрители, вы не услышите ни от одной сплетницы, не прочтете ни в одной газете, и если даже решите найти концы, нырнете в болото с головой. Нет, она не засекречена — в противном случае вы бы обязательно наткнулись на мои следы, открыв все семь замков, вытащив утку из зайца, а иголку — из яйца, что было в утке. Таковы законы мироздания. Любой секрет рано или поздно становится достоянием общественности. Моя же биография настолько безынтересна, что и прятать её смысла нет. Ну обломали молодого дьявола с карьерой, ну попал он в опалу — так и рог бараний с ним. Другое дело — рассказ о той дуре, что меня во всё это втянула. Ох, какие кульбиты выписывали стоящие на ушах Низшие! Мир от Небес до Подземелий содрогнулся, когда это произошло — дерзкое, немыслимое преступление! Мне запретили болтать об этом, опечатав мой поганый рот на шесть сотен земных лет. На днях печать исчезла сама. Значит, история той дуры больше не секрет — не прошло и двух веков! Я говорил вам о том, как сложно хранить тайны? Вот и оно. Понимаете, Высшие и Низшие оберегали историю грехопадения Рейны как зеницу ока, но неприглядная правда всё равно всплыла наружу. Почему — дело не моё, я сыт по горло. А впрочем, хорошая идея для постановки… но об этом позже. Разрешите представиться, дамы и господа, я кланяюсь вам не из уважения, а из добрых традиций театрального искусства. Меня зовут Зебель, я дьявол навеки шестого ранга и персонаж второго плана истории величайшей дуры в истории мироздания… в смысле, Рейна — не величайшая дура? Ещё одна есть? Я сейчас вам как двину! Рейну, мелкую седую идиотину, сгинувшую зазря, никто не превзойдет! И нет, я в неё не втрескался. В мои времена это было не принято. **** Моя история началась с первой деревянной соски, игрушек, прибитых к полу и алкаша-отца, но это вам будет не так интересно, а то, что произошло во времена моей практики, вам известно и так. Стоит начать с того момента, когда я, Зебель, стоя на пороге палаты своего навеки свихнувшегося подопечного Малаки, выслушивал, что моя дура-противница заперта в Лимбо, и спасать её не будут. Не заслужила. Меня бы тоже спасать не стали, это ясно, но дьяволы хотя бы не лицемерят, вопя о любви и помощи всему живому, а потом бросая свою же в персональном аду. Кстати о дьяволах, мне тогда очень сильно досталось. Вспомнили всё: и как я на второй год на первом курсе дважды оставался, как пьяный в зюзю приставал к ангельской девчонке, спутав её с соседкой своей (за это меня второй раз и отчислили), ну и так далее… В конце концов какой-то черт в очках проскрежетал, что ангелы крышей просто так не едут: это долгий процесс, и его надо всячески поддерживать. И спросил, приложил ли я к этому руку. Жаль, я был ни при чем. Малаки сам, без моей особой помощи, катился по наклонной, Рейна полезла его “спасать”, втюрилась, поехала башкой и, избив меня, гордо ускакала грехосваливаться в Лимбо, пока я пытался понять, что, небо на всех свались, происходит! Я просто не думал, что Рейна может такое сотворить. Не замечал никаких “звоночков”. Словом, был невиновен. Но признаться в этом — объявить себя тупой амебой, слепым ослом, что не увидел безумие ангела, не предупредил, поленился, забил, и место мне — сортиры драить в армии пятого круга. Всю свою вечную жизнь. Опасаясь за свою дальнейшую судьбу, я в красках расписал, как долго шел к цели вывести ангела из игры, как вот прям до подкорки мозга бесила меня святоша, и что к подопечному она липнет, да и деньги мне нужны были — а за каждого растерявшего перья ангела искусителю положена награда — кстати, где она… Короче говоря, не зря в юности театром увлечен был. Меня признали жадным идиотом и просто поломали жизнь. Звучит страшно? Ну, я бы так не сказал… Фактически мне просто запретили быть искусителем — а то ещё кого-нибудь до Лимбо доведу, и пернатые заподозрят неладное. И до этого я не стремился работать по специальности после выпуска, но без диплома пути в приличные места для меня закрылись. Остались неприличные — и я земных лет десять перебивался шарашками: получал бесценный опыт разноса почты (и чужих витрин — ломом и топором), управления паромом (не Большим, что между кругами ходит, а тем, что через речку Вонючку), охраны суккуб в квартале красных фонарей и много чего ещё. На Землю мне был путь закрыт, но раз в пару месяцев я проверял список новоприбывших грешных душ в поисках Малаки. Узнавал из сплетен — такое всем известно — не пал ли какой-нибудь ангел… И нет, я всё ещё был зол на Рейну, готов был побить её и оттаскать за волосы за всё то, что она сотворила. Но, узнав кое-что о Лимбо, я твердо уверился, что моя мелкая противница не заслужила такого наказания только лишь за свою глупость. Может, это и смешно, но Сферы я возненавидел за глубочайшую сучность и несправедливость. А Высших — ещё и за лицемерие. Может, Низшие чувствовали, что моя злоба не утихает, а посему и назначили столь суровое наказание: запрет не просто на искусительство, но и на визиты на Землю. Конечно, я их запреты на рогах вертел и нарушал. Но Земля быстро мне опротивела, так как напоминала о дуре-противнице, глупо оборвавшей свою жизнь ради старика-смертного, который этого никогда бы не оценил. Мужик к концу практики был пренеприятнейший, это я как искуситель хвастаюсь… хвастался бы, дотяни душа Малаки до защиты диплома. Зовите меня мелочным идиотом, но меня злило произошедшее спустя и год, и вспышку, и десять. Я бы злился и дальше, и прожил бы свою вечность совершенно бессмысленно, кабы мой старый друг Фигаро не заскучал. К тому моменту мне было почти тридцать вспышек, а нормальной работы всё не предвиделось. Меня как раз выперли из Серной Дружины, состоящей из остолопов, что помогают полиции за еду. А выперли после того как мы с полицейскими пытались поймать четверых сопляков, а они нас обхитрили и, разнеся мостовую, скрылись. Только открыв моё личное дело и узрев там запись о запрете посещать Землю, начальник понял, что хочет меня выгнать. На Землю ему было плевать, но в рапорте проще обосновать импульсивное увольнение давними грешками. И ладно, мне всё равно надоело там работать. Фигаро, что часто говорил стихами и, по слухам, был сыном падшей пернатой, тоже был не в лучшей ситуации: его так и не аттестовали на должность искусителя, но тут уж вина целиком и полностью на его безалаберности. Мы сидели в баре “Помойное ведро”, на все сто соответствующим своему названию, напивались на последние гроши и думали податься в инкубы. Ну, Фигаро думал, считая свою рожу симпатичной. Я-то реалист. — А д-давай театр а-аткроем? — промычал друг, жуя кончик своего рыжего хвоста. — Денег у нас — во, — я показал обломанный ноготь на мизинце. — Х-хрен тебе, а не театр. — А устроит-ться а-актерами? Мне оставалось лишь тяжело вздохнуть, глядя в заляпанную кружку. Всё детство мы с этим обалдуем провели в бродячем театре, но Фигаро в последние годы мечтал о жизни получше, а я… Я просто не хотел возвращаться туда, где меня знали ещё до истории с Рейной и Малаки. Но время перебирать вариантами давно прошло, так что я снова нанёс грим и стал разучивать слова: на суфлёров, преимущественно пьяных, полагаться было себе дороже. К счастью, на меня всем было плевать, и никто не интересовался, почему я впал в немилость за пару месяцев до выпуска с полноценным дипломом — путевкой в жизнь получше. Театр никогда не был моей страстью, но актёрское дело я знал и мог зарабатывать им на жизнь. Отхватив хлебные роли, я быстро продвинулся по карьерной лестнице, хотя, сказать честно, напоминала она больше разболтанную стремянку: хозяин театра был ленивым скотом, получившим наше помещение по наследству и тяготившийся им. Фигаро от матери унаследовал милосердие, так что в одну ночь мы освободили хозяина от груза лишнего имущества, переместив реквизит в купленный на нищенские гонорары фургон, и укатили прочь вместе с половиной труппы. Тогда-то жизнь и начала потихоньку налаживаться. Не сразу: управлять таким бизнесом было сложно, ведь работника неблагодарнее актёра не сыскать, а бродячие театры успели зарекомендовать себя пропахшими спиртом низкосортными шарашками. Мы брали харизмой, неиссякаемым запасом воспоминаний о Земле и энергией, подпитываемой нежеланием снова падать в нищету. Начиная с малого, с подворотен и выступлений за еду, мы в конечном итоге пришли к неплохим гонорарам и славе. Сейчас Театр Зебеля и Фигаро знают во всей Преисподней. Мы всё ещё передвигаемся в фургоне, правда, поновее, а наш гастрольный график непредсказуем, но за кругленькую сумму золотых мы можем дать персональное выступление в каком-нибудь особняке или замке. На нас не скупятся, неизменно находя пьесу на свой вкус: всё же ровно шестьсот шестьдесят шесть различных трагедий и комедий на тринадцати подземных диалектах — мы долго шли к этой цифре! И однажды я решил отпустить прошлое, что так меня злило. Уверенной походкой я вышел к публике на площади в одном из районов Серного города и объявил: — Наша шестьсот шестьдесят седьмая постановка: Легенда о Рино. Вымысел, вымысел и вымысел, ни слова сходства с реальностью. Фигаро кривился мне, но в тот день сыграл Малаки — имя, конечно, было изменено, как и все в этой постановке. Несмотря на то, что печати, не дающий и слово о Рейне сказать, больше не было, я не хотел проблем с Низшими Сферами — все же я не герой и от приключений имею лишь проблемы, так что в постановке мне в радость было занять позицию рассказчика. Пара преувеличений, пара отступлений — и вот уже история окрасилась в тона, любимые что вечными, что смертными. В моей истории жена Малаки была охочим до бессмертия нефилимом и решила “исправлением грешника” получить себе путёвку в пернатые, но, поняв, что Искуситель мужа слишком силён, пропала со сцены. Никогда она мне не нравилась, а о малявке их я при написании сценария и не вспомнил. Рино же получилась до жути похожей на свой прототип. Актрисочка играла неплохо, и мои дурные воспоминания под конец мешали проговаривать слова с должным пафосом. Ну зачем, зачем Рейна полезла к подопечному? Глупая девчонка подставилась ради неисправимого скряги, и зачем? Я так и не смог понять, что ею двигало: тщеславие, больное наваждение или, упаси Пламя, любовь? Это снова разозлило меня и вывело из так долго выстраемого равновесия. Фигаро был прав: не стоило бредить старые раны. Но мы довели постановку до конца: сбросили актрису под сцену, а после вышел я — в черном, точно хрестоматийная смерть, с белым гримом и в капюшоне: — Рино сгинула вместе со своим подопечным и больше о них никто не слышал. Она была вычекрнута из списков Небес и позабыта Преисподней, нигде не было ей приюта, но может быть настанет день — и она возродится, сильнее и злее прежнего. Зрители аплодировали, но я их не слышал. Закрывшись в гримёрке, смыл проклятый грим и долго, пожалуй слишком долго пялился на своё отражение. Не то что бы вид потрёпаного дьявола за тридцать мог кого-то обрадовать, но огрубевшие, уже не юношеские черты лица давали ногам немного твердой почвы, на которую можно было опереться и не ускользнуть в поганые воспоминания. Будь проклят, проклят, проклят этот ангелов портрет, который разрушил им всем жизнь! Ну и Рейна — но она получила своё проклятие сразу же и отплатила сполна — смертью. А раз её больше нет, то чего ворошить прошлое?.. По двери гримёрки прошлись кулаками — непохоже на робкие стуки поклонников или фанаток. Я натянул на рожу привычную маску разбитного театрала и рванул засов. — Зебель? — сходу бросил — не спросил! — худощавый паренек, без приглашения шагая в гримёрку. В его браваде было больше мрачности, чем спеси, движения скованые, точно он едва убеждает себя стоять здесь. — Допустим, юноша, — хмыкнул, не давая гостю зайти за спину. — Чем обязан? Тот ответил пронзительным взглядом. Спокойным, но что-то в прищуренных желтых глазах напоминало то выражение, с которым одна знакомая мне девчонка шла в комнату портретов. То ли обреченное, то ли отчаянное. — Не знаю, где ты взял эту историю, но её звали Рейна, — заговорил парень, и я почувствовал, как леденеют крылья. — И она не умерла. — Вот как? — я достал из сумки с реквизитом виски — грех в такой день, да с такими новостями быть трезвым. — А ты откуда знаешь? — Она… — парень провёл рукой по растрёпанным волосам, — она выбралась из тюрьмы и похитила портреты всех смертных в городе. — Недурна девчонка, недурна! — виски одним махом перекочевал в глотку, обжёг изнутри. — А я-то думал, она мертва! Недооценил. — Вы так спокойно об этом говорите, — процедил гость. — А она… — А что она? Смертных обидела? Так тебе до них дела быть не должно. Иначе здесь стоял бы весь ваш дьявольский курс, а не ты один… И знаешь, мне надоело тебя слушать. Говори, зачем пришёл, и выметайся. Я раздраженно махнул рукой. Виски чуть умягчил потрясение, но чувствовал я себя погано и не знал, долго ли смогу держать себя в руках. Хотелось то ли расхохотаться, то ли мертвецки напиться. А тут ещё этот дьяволёнок — и что ему надо, новости последние рассказать? Незванный гость немного помялся, собрался уходить, но вдруг решился и выпалил: — То зелье, которым Рейна пыталась привязать к себе Малаки… оно может создать чувства из ничего? Нам сказали... — Нет, не может, — уже говоря это, я догадывался, зачем он всё же пришёл. — Оно развивает уже имеющуюся симпатию, разрушает внутренние запреты и обладает некоторым приворотным эффектом. На незнакомца не подействует, да и Малаки выработал иммунитет за дни работы в лаборатории… Но это не помешало зелью ломать жизни людей в наше время, ведь внутренние запреты они себе не просто так выставляют, — мне было почти жалко этого заплутавшего паренька. — Не только люди. Как показала история Рейны, цена ошибки вечных слишком высока. — Да уж, видели, — гость сгорбился. — Но ведь это не делает любовь нереальной? — Не делает, — я сразу пожалел о сказанном, едва увидев, как загорелись глаза демона. — Знать не хочу, что там стряслось у тебя, но знаешь… перед тем, как уехать туда, где ты меня не найдёшь со своими историями про давно сгинувших ангелов, хочу сказать: какой бы любовь ни была настоящей, голову отключать нельзя. Именно поэтому зелья Малаки записывались как грехи. Именно поэтому он теперь в вечном рабстве. Я уже подошёл к пареньку, чтобы выгнать, но тот решил меня удивить, контрольным в голову: — Он умер. — Что? — Малаки умер. Мне сказ… Я знаю. В крыльях что-то ёкнуло, и я упал под стол, извлекая оттуда дорожный рюкзак со сменой одежды: как хорошо ни живи, а появившиеся привычки нигде не задерживающегося изгоя и огнём не выжжешь. — Ты уезжаешь? — гость недоверчиво прищурился, и татуировка на его лице скривилась. Я отрешенно порадовался, что свои свёл давно, но, возможно, сейчас бы они придали моей роже более устрашающее выражение. — Не хочу больше слышать о Рейне! — взревел я, подобно Отелло. — Не хочу знать о том, что эта дура безмозглая ещё натворила! Зачем ты вообще ко мне припёрся, про зелье спросить? Так ты же всё равно ничерта не понял! Демон выскочил из гримерки пулей! Я продолжаю собираться, не имея никакого плана, держа в уме лишь идею, но ведь кое-кому удалось совершить невозможное без раздумий — так почему не получится у меня? Меня хватились лишь когда в гримерку стал ломиться Фигаро: у друга был внутренний компас на неприятности, в которые я влипал, но срабатывало это чудо природы не сразу. И к счастью: он бы посчитал меня сумасшедшим. *** Хранилище душ грешников в Преисподней не похоже на тюрьму: там нет непреодолимых преград, цепей, огненных рек и рвов. Оно простирается сквозь все уровни нашей обители, как река, по которой можно между ними переправиться. Официальные входы, конечно, охраняются и гордо предъявляются пернатым, но есть и лазейки. Не знаешь, где искать — не найдёшь, но и я не лыком шит, я там сортиры в худшие годы мыл. Известное мне место входа располагалось у сточной канавы на уровне Обжорства. Воняло нестерпимо даже для такого дьявола как я, так что погружаться пришлось быстро. Пробираться в Хранилище через лазейки было, конечно же, запрещено, как и творить то, что задумал я, но мало кто из дьяволов такое станет реализовывать, так что я не беспокоился насчет облавы. Погружаясь на дно реки, забитой сточными отходами, я чувствовал нарастающий жар, глубина моего прыжка была намного больше, чем могла бы предоставить эта замызганная речушка, но в том и прелесть лазейки: не знаешь, где искать — завязнешь ногами в отходах и иле на дне, знаешь — попадешь гораздо глубже, чем можно представить. Наконец давление воды пошло на спад, крыльев больше не касались проплывающие нечистоты и пластик — речка закончилась, перейдя в неосязаемую пустоту, и действовать надо было немедля, чтобы в этой пустоте не потеряться. Набравшись решимости, я позвал. Имя, яркий образ мужчины средних лет, пустой взгляд, украденная душа… А вдруг прошло слишком много времени и ничего не получится? Но он откликнулся. Схватив искомое за шкирку, я что есть мочи заработал крыльями и оказался на поверхности, в изнеможении вдыхая смрадный воздух сточной канавы. Надо было драпать, и поскорее: вряд ли душу хватятся, но показываться на глаза зевакам точно не стоило. Закинув трофей на задние сидения своего драндулета, я гнал прочь, подальше от лазейки, к парому и тем местам, где через неделю будет мой театр. Только там я смогу наконец вдохнуть с облегчением от провернутой аферы. Фигаро не поменяет расписание зная, что я в пути. До назначенного места ещё ехать и ехать, и в голову лезут разные неприятные мысли. О глупом мальчишке, разбредившим старые раны, о новых ошибках Рейны, не погибшей, но уже не той, что была раньше и с кем я точно не хотел бы встречаться вновь… ...о том, что Хранилище душ грешников похоже на магазин: значимые деятели — диктаторы, командиры, маньяки и особо отличившиеся — охраняются как надо, а на простые грешные души всем плевать. Бултыхаются они на дне вонючей реки, каждый погружен в свои страдания, в свой личный ад, ведь у всех он разный; и никому нет дела. Не знал душу при жизни — не найдёшь в посмертии, хоть всю реку прочеши. Ну а кто может знать энергию души лучше, чем её прижизненный искуситель, по заслугам которого подопечный и оказался внизу, пусть и на сто лет позже срока? Я обернулся на спящего Малаки — поседел, старик, и что с тобой эта дура делала? Хорошо хоть с ума не сошел, это бы сразу видно было. Выкарабкаешься. Спасибо скажешь. Да, я виноват перед ним за ангела, но вину искупил сполна: бессмертие, кров и жильё у бывшего алхимика будут, а душа в театре никого не удивит: их много по Преисподней скитается, но никому нет дела. Прибиваются как-то, а у Малаки теперь и помощь есть. Помощь и укрытие от Рейны, если уж она будет его искать. Конечно, если захочет уйти, пусть проваливает, но что-то мне подсказывает, что Малаки останется при мне. Даже после того, как, разлепив глаза после мучительного кошмара, узреет пропахшего грязной речкой демона за тридцать и услышит самое нелепое приветствие за всю свою жизнь. — Привет, старик, ты мог помнить меня, но я — Зебель, и я тебя когда-то искушал. Будешь работать в моём театре...