ten thousand hours

— Всё. Я хочу знать всё это, Вин, — голос его звучит всё тише и тише, всё не увереннее и… Будто в эту же минуту Метавин плюнет ему в лицо со словами: «надеюсь никогда больше не увижу тебя, подонок!», но всё иначе. Всё совершенно не так, как себе надумал Брайт. Всё иначе. Но он же уперт, как целое стадо баранов, и ничего не видит — даже то, как виновник его сердечных страданий на него смотрит, не замечает ничего, потому что эти чёртовы слёзы застилают не ясной пеленной глаза. Вин смотрит ему в глаза тет-а-тет, задумываясь о том, что в бездну эту провалиться хочет: он хочет задохнуться им, чтобы всеми клеточками чувствовать своего мужчину. Ладони его тянуться к лицу, от которого каждая вторая девушка чуть ли не под колёса броситься готова, и нежными касаниями пальцев к коже вытирает его слёзы, поднимая такой желанный взгляд на себя. Улыбка ослепительно-ярким веером ложится на его белоснежные зубки: улыбается он как-то глупо. Влюблёно. Даже дороги, на которых он вырос, так о нём не пеклись, как Брайт. Даже со своей любимой бабулей он так не был близок, как с Брайтом. Ведь ещё не один человек, думая о себе и о «навсегда», не думал о нём. Только Брайт. Брайт, который «будет его любить». Брайт, который сердце одним поцелуем высосал из грудной клетки. Брайт, с которым хочется потратить десять тысяч часов и ещё десять тысяч. Брайт, просто Брайт, которому он не позволит так напрасно плакать. Он знает, Брайт любит его идиотскую — по его мнению — улыбку. — Если это десять тысяч часов или остаток моей жизни, я буду любить тебя, Брайт. И всё. Его взгляд растерянный, бегающий по лицу Метавина, такой, словно он не верит в только что произнесенные футболистом слова, наполненный слёзами и отчаянной любовью (?). Всего лишь одно касание губ даёт понять, что он бы потратил десять тысяч часов и ещё десять тысяч, если это то, что нужно, чтобы узнать это его сладкое сердце даже если бы он никогда не смог туда добраться, он бы попробовал, если это десять тысяч часов или остаток его жизни. Обязательно бы попробовал. Стоя под дождём, расстояние их лиц всё больше и больше сокращалось, сталкивая их губы в сладком, как мёд, поцелуе. Губа об губу. Рука в руке. Что даже дождь их не рассклеит, настолько сильны их чувства.