Repercussion

Дзёно нашаривает легкими касаниями пальцев измазанные в крови бинты бывшего напарника, криво усмехается и почти спрашивает: «Как думаете, Тэттё-сан, кого смерть догонит раньше?» Спотыкается: слишком горько ловить губами беззвучные слезы на родных щеках, украдкой считая пульс на запястье. Целуя наугад ключицу, молча подает шершавые бинты — обмотать бы ими душу и залить щедро перекисью. Тэттё скулит от боли под боком каждую ночь, лишь бы Дзёно с ума не сходил, не чувствуя ничего из того, что чувствовал раньше. Слепец обнимает бережно дрожащие плечи, минуя свежие раны, перебирает пальцами намокшие от пота прядки и думает о том, что любить стало вдвое больней. Шептать что-то обнадеживающее на ухо бессмысленно и глупо. Но он шепчет. Потому что когда-то непобедимая и бесстрашная ищейка — единственное у него оставшееся. Необъяснимо важное. Неоспоримо любимое. Дзёно притягивает его ближе, когда боль немного стихает, и устало роняет голову на подушку, позволяя сжимать до побеления костяшек помятую футболку. Они оба не привыкли быть беспомощными. Не привыкли зависеть друг от друга на бытовом уровне, не привыкли бояться конца, молчать и быть одним целым. Но в том, чтобы научиться жить заново перед самой смертью, на удивление был смысл.