Сгори со мной

Лёва с самого переезда был не похож на самого себя. Не то чтобы Шурик ожидал увидеть того же мальчишку, которого оставил пять лет назад в Израиле, но всё же… Шура последние года три только и делал, что уговаривал Лёвчика прилететь. Тогда, улетая, он обронил необдуманное «я не вернусь», уверенный, что перетащит за собой Лёвчика сразу же, как только обустроится, — но называть конкретные сроки не стал, чтобы не мучить ни себя, ни его. Поначалу казалось, что он всё сделал правильно, потому что отведённый самому себе срок Шура превысил почти в два раза. И когда Лёвчик отказался от наконец озвученного приглашения впервые, Шура сперва решил, что в нём просто говорит обида. Они не теряли связи, писали друг другу письма, а порой и тратили недельный заработок на телефонные разговоры — что не очень помогало планам Шурика поскорее осесть в Мельбурне, но и отказаться от голоса с помехами в телефонной трубке он не мог, — но на каждый призыв прилететь Лёвчик отвечал категорическим отказом. В его голосе не было обиды, он заверял, что это никакая не месть, но упорно переводил тему каждый раз, когда Шура начинал говорить про Австралию. Шура уже был в шаге от того, чтобы просто купить Лёвчику билет, но тот слишком хорошо его знал — даже несмотря на все эти годы и расстояния, — и предусмотрительно сказал, что не выйдет. В итоге после стольких лет сработала, как ни странно, угроза прилететь самому, взвалить на плечо и забрать с собой — Лёвчик тогда долго молчал в трубку, расходуя драгоценные минуты, а потом хрипло сообщил, что посмотрит, когда ближайший рейс, и оборвал звонок. И действительно оказался в аэропорту Мельбурна через неделю. Шура при встрече даже не сказать, что обнял его, — сразу крепко прижал к себе, не собираясь отпускать целую вечность, и если Лёвчик поначалу вцепился в него в ответ, то, почувствовав невольно раскинувшиеся крылья, сразу же отскочил и отвёл взгляд. Шуру тогда хватило только на то, чтобы криво улыбнуться и подхватить брошенную сумку. За все эти пять лет они ни разу не обсуждали свои отношения, и ведь это именно Шура в очередной раз сбежал — а теперь набросился со своими крыльями, будто ничего не было. Шура мысленно пообещал держать себя в руках и ждать столько, сколько нужно, вот только крылья горели под лопатками и так и просились наружу. Они впервые появились в шестнадцать — Шура тогда наблюдал за тем, как Лёвчик пытался сладить с его старой гитарой, ругаясь вполголоса, и вдруг отчётливо осознал, что никого ближе у него уже никогда не будет. Он тогда даже не сразу понял, что произошло, хотя изменившийся центр тяжести заставил неловко переступить, а вот Лёвчик посмотрел на него так, будто увидел величайшее чудо на всём белом свете — впрочем, Лёвчик часто так на него смотрел, отчего порой было ужасно неловко, — и подошёл ближе, осторожно протянув руку. Удивительно, но до Шуры быстрее дошло, что Лёвчик видит его крылья — роскошные, угольно-чёрные, с серебристой каймой, — чем вообще сам факт появления крыльев и того, что это значило. А потом всё отошло на задний план, потому что Лёвчик вдруг поцеловал его, и Шура зажмурился не от неожиданности, а от того, какие ослепительно белые крылья раскинулись за его спиной. Они в тот же вечер сбежали на крышу и лишь чудом не переломали ноги, пытаясь взлететь над Минском, — но вот оценили, как уютно может быть в коконе из переплетённых крыльев, уже тогда. Крылья были тем сильнее, чем ближе была пара, и за все пять лет Шура так и не увидел Мельбурн с высоты птичьего полёта — с каждым годом даже просто высвободить крылья требовало всё больших и больших усилий. А вот стоило увидеть Лёвчика, и те раскрылись сами собой, будто рвались к своей паре. Но Лёвчик смотрел так, будто Шура его ударил, и Шура от этого взгляда отчего-то почувствовал себя, словно именно это он и сделал.

***

Лёвчик жил у него уже две недели, но лучше не становилось. Как ни странно, между ними не было неловкости, но вот непонятная стена чувствовалась вполне отчётливо. Радовало лишь, что крылья не мог видеть никто, кроме пары, иначе выглядел бы Шура полным идиотом. Впрочем, особых поводов для радости всё равно не было, потому что за эти две недели крылья Лёвчика он так ни разу и не увидел, а тот отворачивался каждый раз, стоило завидеть чёрные с серебром отблески. Хоть что-то — гораздо хуже было бы, если бы Лёвчик вообще перестал их видеть. Отличный сюжет для ставших обыденностью ночных кошмаров. Так не могло долго продолжаться, но как начать разговор Шура всё равно не представлял. Он уже был готов идти за мудростью и утешением к Победе, но та игнорировала его с тех пор, как несколько дней назад долго о чём-то шепталась с Лёвчиком на балконе — и это тоже не сильно способствовало пониманию ситуации. Шура совершенно точно облажался, не убедив Лёвчика ехать с ним сразу, но за этим стояло что-то ещё, и это только предстояло выяснить. Было бы проще, если бы Лёвчик сразу обозначил, что всё кончено — больнее, да, но всё же проще. Но Лёвчик всегда был рядом и, когда забывался, даже прижимался, совсем как прежде, а потом снова отступал и с болью глядел исподлобья. Шура время от времени наблюдал за спящим Лёвой и старательно удерживал себя от отчаянного желания стянуть с того футболку и зацеловать спину и лопатки — так, чтобы высвободить уже, наконец, белоснежные крылья. Конечно, это было бы предательством — куда большим затянувшегося побега на другой конец света. Единственное, в чём Шура однажды уступил себе, — осторожно лёг рядом и уткнулся лбом промеж лопаток, невесомо устроив ладонь на боку в неком подобии объятия. Если как следует зажмуриться, можно было представить… Лёвчик тогда неожиданно ухватился за ладонь и потянул за собой, прижимая к сердцу. Шурик не спал до самого утра и выскользнул из постели за несколько минут до будильника. Выбравшийся на кухню через полчаса Лёвчик ничем не выдал, что что-то заметил. А ещё через несколько дней, когда Шура уже сам не знал, на что был готов, лишь бы внести в их отношения хоть какую-то ясность, совершенно пьяный Лёвчик завалился домой, снёс стойку в прихожей и рухнул прямо в руки Шуре. Бормотал что-то невразумительное и с поразительной для его состояния силой не размыкал хватку. Дотащив его до спальни, Шура в очередной раз непроизвольно высвободил крылья и невольно сжался, опасаясь реакции, но Лёвчик снова его удивил, глухо заплакав. Они просидели так до самого утра: Лёвчик время от времени проваливался в беспокойный сон, но не отстранялся ни на сантиметр, а Шура сторожил его покой, укутав своими крыльями, как когда-то, много-много лет назад. Кажется, Лёвчик даже признавался ему в любви и просил прощения, но Шура старательно не вслушивался — не хотел в очередной раз мучить себя бесплотными надеждами. Шура и сам всё же задремал уже под утро, с трудом подтащив подушки к изголовью кровати, чтобы хоть сколько-то удобно прислониться, а проснулся предсказуемо в одиночестве: Лёвчик никогда не любил демонстрировать собственную слабость, а уж в их ситуации — и тем более. А вот на кухне начались сюрпризы: Победа не только поздоровалась, но и предложила кофе, впрочем, от расспросов ловко — и подозрительно похоже на Лёвчика — увернулась, сбежав на учёбу. Шуру ждала работа, и на этот раз он замотался до того, что понял, что Лёвчик не ночует дома, лишь на третий день. Конечно, Лёвчик был взрослым человеком, да и та же Победа не была бы так спокойна, если бы что-то случилось, но когда дело касалось Лёвы, Шуре всегда отказывала логика. Попасть на крышу оказалось неожиданно просто, а вот раскинуть крылья — несколько сложнее, но Шура так ярко представил перед собой Лёвчика, что те появились, будто он и правда был рядом. Шура даже не стал открывать глаза — так и полетел практически на ощупь, ориентируясь на какое-то фантомное ощущение Лёвы, будто к нему тянуло невидимой красной нитью. Лёвчик нашёлся на берегу залива: сидел у самой кромки воды, обхватив колени, и неподвижно наблюдал за тем, как волны едва-едва задевают его босые ноги. Шура, приняв молчание за согласие, разулся и сел рядом, повторив позу. Через несколько минут Лёвчик положил ему голову на плечо и обнял. — Я сделал кое-что. Ты меня не простишь. — Я сильно сомневаюсь, что есть хоть что-то, чего бы я тебе не простил, — совершенно искренне отозвался Шура. Лёвчик забрался Шуре на колени и поцеловал его: не так целуют после нескольких лет разлуки, но так целуют на прощание — и уж в этом, к сожалению, у них было слишком много опыта. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, Шурик, — Лёва всхлипнул, уткнувшись в плечо, и на ощупь коснулся крыльев, восторженно дрогнувших под его пальцами. — Расскажи мне. Лёвчик, я тоже тебя люблю, ни на день не переставал. Поговори со мной, пожалуйста. Лёва такой красивый. Даже с покрасневшими глазами и спутанными волосами, для Шуры он — чудо, обретшее форму человека. С печальной улыбкой он отстранился, чтобы снять с себя футболку, — Шура в очередной раз невольно прикипел взглядом к его сильным рукам, никак не мог привыкнуть, — а потом Лёвчик резко выдохнул и повернулся спиной. На лопатках у него были уродливые бугристые шрамы, даже странно, как их не было видно через тонкую ткань. Шура отстранёно успел подумать, что это и правда первый раз за последние недели, когда он увидел Лёвчика без футболки. Он на пробу коснулся затянувшегося рубца, поймал испуганный вздох, и это окончательно сорвало резьбу: Шура резко притянул Лёву в крепкие объятия, уткнулся лбом в выпирающие позвонки, а потом принялся судорожно целовать шрамы, не обращая внимания на попытки Лёвчика отстраниться. — Бедный мой, Лёвушка, родной мой, как же тебе было больно. Как же ты выдержал это один, хороший мой. Шура мало осознавал, что говорил, но ему самому было почти физически больно от мыслей о том, в каком аду жил его Лёва эти годы. Он плакал, совершенно не стыдясь своих слёз, и укрыл их обоих крыльями — на пляже не было никого, но всё равно, это касалось только их двоих. Лёва тоже плакал и, давясь всхлипами, рассказывал, как ему было плохо одному, как он был обижен и расстроен, как чувствовал себя брошенным, как обдолбался чем-то на вечеринке у общих знакомых и попытался отрезать крылья. Как было адски больно и неудобно, но казалось таким важным довести это до конца, что пришлось просить кого-то о помощи — и он до сих пор не помнит, кто именно это был. Как проснулся на следующий вечер с осознанием того, что натворил, не представляя, как теперь не то что смотреть ему, Шуре, в глаза, но и вообще, как разговаривать или что-то писать. Как забросил гитару, как ненавидел себя после каждого полученного сообщения и особенно звонков. Как прилетел сюда с одной единственной целью — порвать окончательно, чтобы дать хотя бы Шуре жить нормальной жизнью. Как не смог, уговаривая себя повременить ещё день, и ещё, и ещё, и ненавидя себя ещё сильнее. Повернуть Лёву к себе оказалось сложно, а успокоить — ещё сложнее, но Шуре всё же удалось прижаться к его губам в солёном поцелуе, чувствуя, как понемногу стихает дрожь и выравнивается дыхание. — Лёвчик, Лёвушка, посмотри, ты же видишь, что мои крылья всё ещё тут? Потому что я всё ещё тебя люблю, всегда буду любить, и ты всегда будешь моим, слышишь? И это ничего, что ты без крыльев, это всё ерунда. Я и без всяких крыльев знаю, что ты меня любишь. И я больше никуда без тебя не уеду, даже в соседний город, клянусь, Лёвчик. Мы со всем справимся. Ты только прости меня. — Тебя? Я — тебя? — Я не должен был улетать один. Я так хотел для нас лучшей жизни, что даже не спросил тебя ни о чём. — Ты не должен… — Должен. Я тебе — всегда должен. Потому что ты мой — а я твой, это только так работает. Лёва улыбнулся. Слабо, почти болезненно, но Шура безумно улыбнулся в ответ и столкнулся с Лёвой лбами. — Я так по тебе скучал. — Я сильнее. — Дурак.

***

Такие раны не исцелялись одним разговором, как бы им ни хотелось. Они оба порой просыпались от кошмаров, у Лёвчика время от времени фантомно болели отрезанные крылья, а Шура задыхался от панических атак, что это всё мираж и он всё ещё был один. Но они старались. Оказалось, что крылья Шуры всё же могли выдержать двоих, так что им удалось увидеть Мельбурн — и ещё огромное множество других городов — с высоты птичьего полёта. Вскоре Лёва лёг под нож уже не пьяного знакомого, а хорошего пластического хирурга и залечил безобразные шрамы. А потом и вовсе набил поверх крылья — пусть они никогда не смогли бы распахнуться по-настоящему за спиной и поднять его в воздух, но когда Шура выцеловывал их контуры, Лёвчик готов был поклясться, что способен и не на такое. — Что бы ты делал, если бы твои крылья видел не только я? — много, много лет спустя невинно поинтересовался Лёвчик, стоя на сцене Олимпийского и восстанавливая дыхание в короткой паузе между песнями. Шура едва заметно улыбнулся и приобнял его одним крылом, делая вид, что смотрит совсем в другую сторону.