better than drugs

— Ты такой красивый. Они валяются вместе на кровати Джисона и лениво целуются уже какое-то время, практически в полудреме, потому что им, наконец, хорошо и спокойно без недосказанности, стоящей между. Хёнджин не знает, почему этот тихий шепот становится последней каплей, которая надламывает что-то у него внутри, но воздух в легкие врывается слишком резко, и голова начинает кружиться то ли от переизбытка кислорода, то ли просто от того, что до него внезапно доходит простая мысль, которая, почему-то, не поддавалась осмыслению до сих пор. Они меня действительно любят. Охренеть. — Ты чего завис? — тихонько бормочет Джисон, улыбаясь. — Я тебя тоже люблю, — не к месту брякает Хёнджин, просто потому что у него в голове сейчас слишком много всего, чтобы разбирать, что можно и нельзя говорить, а где-то в районе диафрагмы поджимает эмоциональным напряжением. И целует эту улыбку так, как будто это последнее, что он в своей жизни может сделать. Пухлые губы под его губами на секунду складываются в удивленное «о», но удивление быстро проходит, и дремота с них троих слетает, будто ее и не было, сменяясь дыханием друг другу в рот, когда поцелуй заканчивается. Джисон смотрит так, как будто только что сбылось новогоднее желание, которое он загадал еще ребенком. Рядом раздается негромкий выдох. Минхо. Минхо, в глазах которого мелькает секундная неуверенность, который тянет на себя ревниво и шепчет на ухо, бархатно: — А меня, Хёнджин-а? — И тебя, — соглашается он завороженно, внезапно ощутив, как жарко стало рядом с этими двоими. Здравый рассудок остается в зоне доступа еще примерно на один глубокий поцелуй, и на ответное «мы тебя тоже» от Джисона, а потом — пустота. Наверное, они целуются и беспорядочно шарят руками по телам друг друга еще вечность, а может быть минут десять, но очень скоро становится совсем невмоготу. Хёнджин сползает на пол, на колени и поджимает пятки под себя. Поза такая уязвимая и зависимая, но сейчас, под этими взглядами, он чувствует себя потрясающе красивым, как впервые в жизни. Эмоции горят внутри и жгут предохранители и очень-очень чего-то хочется, поэтому он тянет нетерпеливо за пояс джинсов — смешно, наверное, но никто не смеется, Джисон только облизывает пересохшие губы и сам расстегивает пуговицу, дергает ширинку вниз и стаскивает вниз вместе с бельем, член практически шлепает по напряженному животу. Им всем хочется. Очень-очень. Господи, Хёнджину никогда еще не было так охуенно, а ничего ведь даже не произошло пока, и его это не устраивает. Он опускается ртом на головку, ведет языком вправо-влево, но дразнить и оттягивать сейчас нет абсолютно никаких сил, в сознании какой-то душный туман и желание сделать так хорошо, как только возможно. Хёнджин толкает головку языком за щеку и насаживается несколько раз неглубоко, а потом берет дальше, до горла, сколько может, и слушает задушенный всхлип сверху. Он выпускает член изо рта на секунду, только чтобы облизать ладонь, и когда поднимает глаза, сталкивается взглядом с горящими, жадными глазами Джисона, который дышит через приоткрытый рот и, кажется, не замечает вообще ничего на свете, кроме того, как влажные губы выпускают такие же влажные пальцы, и как эти пальцы сжимаются на члене, проходятся по стволу и гладят под головкой. Джисон чуть ли не скулит, непроизвольно пытаясь свести колени, но удобно устроившийся между бедрами Хёнджин не позволяет, а Минхо от такого звука сжимает себя между ног, ругается беззвучно и резко поворачивает его к себе за подбородок, сцеловывая эти жалобные, до невозможности возбужденные звуки. В ушах шумит взрывами последних перегорающих предохранителей и Хёнджин сам стонет так, как будто это ему отсасывают, пока смотрит на них, и он знает, что жадничает, но ему, наверное, сейчас будет мало, что бы ни предложили. — Иди сюда, — голос хриплый, когда он требовательно хлопает Минхо по бедру и кивает, чтобы подвинулся плотнее к Джисону. — И штаны сними. — Ты что… Двоих сразу? — у Джисона, кажется, в голове тоже полнейший перегруз. — Блять, ты охуенный. Я пиздец как хочу посмотреть, как ты ему отсасываешь, давай, — он бормочет неразборчиво, проводит пальцами по спутанным волосам Хёнджина, когда он передвигается так, чтобы быть у Минхо между ног и берет в рот, втягивая щеки. Ему так часто в жизни говорили «ты красивый», но по-настоящему охрененным он себя чувствует здесь и сейчас, в сумерках маленькой комнаты на коленях перед двумя парнями, которые, каким-то чудом, сумели в него влюбиться. Возможно, это какой-то по-хёнджиновски ёбнутый способ сказать «спасибо» и Минхо, наверное, сообщил бы, назидательно, что у него синдром самозванца, но сейчас он ничего сообщить не может, потому что выдыхает рвано через стиснутые зубы и сжимает джисоново колено. Хёнджин еще какое-то время сосёт обоим по очереди, пока Джисон не толкает его голову, настойчиво, к Минхо, и не давит на затылок. — Смотри, как ему хорошо, — горячечный шёпот давит на психику в максимально идеальном смысле, отчего и Хёнджин, и сам Минхо чувствуют пробежавшие по позвоночнику мурашки. — Сделай ещё лучше, ладно? У тебя просто охуенно получается, ты же сможешь довести хёна ртом, да? Сможешь, Хёнджин? Ещё чуть-чуть, и Хёнджин сможет слететь с катушек, хочется сказать, но вместо ответа он просто прижимает языком головку, гладит с нажимом, а потом пропускает дальше, в горло, хотя это достаточно трудно, но пальцы на затылке, хотя и не ограничивают в движениях, заставляют стараться. Хёнджин сможет довести их всех. Минхо стонет так беспомощно, зажимает сам себе рот, чтобы не издавать слишком громких звуков, и настолько не похож на себя обычного, контролирующего все на свете, что на него невозможно не пялиться завороженно. Они действительно довели его — вдвоем, так, что он бьет кулаком по кровати и чуть ли не хнычет, когда кончает, зажмурившись. Когда он открывает глаза, в его зрачках горит такой же пожар, как и у них двоих. Минхо затаскивает Хёнджина к себе на колени слишком быстро, чтобы тот смог отреагировать — а потом его уже раздевают в четыре руки и снова целуют. Они буквально сосутся все время, пока Минхо ему дрочит, крепко и быстро, нежность осталась где-то на покрывале, в получасе до этого. Джисон притирается сзади, просто толкается между ягодиц вверх-вниз, всего несколько движений хватает, чтобы на спине Хёнджина появились белые потеки. У того глаза стеклянные, когда его зажимают между двух горячих тел, а подставленную шею невозможно не целовать и не кусать. Затылок ложится Джисону на плечо, горячее дыхание обжигает щёку — Хёнджин хнычет и скулит, а его гладят с двух сторон — напряженный член и между ягодиц, с нажимом, но не проникая. — Блять, я не могу, — то ли жалуется, то ли спрашивает разрешения он. — Не могу, не могу, не- Джисон, не удержавшись, звонко шлепает его по ягодице, а потом ловит губами это нежное «ах» и целует, но уже спокойнее, без прежнего напора. В посторгазменном мозгу Хёнджина, все еще заполненным тупой теплой дымкой, назойливо крутится идиотская мысль. Во всех США не найдется сувениров достаточно, чтобы возместить хоть минуту чего-то подобного.