Растерянный рыцарь

Возвращаюсь Домой после эпичного разговора с вожаком сам, но словно пришибленный. А в Четвертой почему-то нет никого… Кроме тебя. Это так странно и так невозможно, как нежданный подарок, как чудо, как… кошмар! Неет… Только не сейчас! Я стискиваю зубы — рык беззвучно уходит внутрь, попадает в легкие, падает туда камнем, а потом вспыхивает, жжет в груди. Даже курить не хочется. Стою, как дурак, разглядывая знакомые рисунки на стенах, пытаясь отвлечься и понять, что бы сказать… Но все отвратно — я не могу! Я… не… могу. Придумать ничего, не то, что полноценную историю с сюжетом. Все, что говорил мне Слепой, снова звучит во мне, поднимается изнутри, отражается от стенок совершенно пустой черепной коробки, бьется там, как мячик, рикошетит — рождает болезненное эхо. Мне кажется, что в длинные рукава и в дырки на джинсах задувает ветер — пробирает до дрожи, руки леденеют, а лицо пылает. Мне бы пошутить, но я, стараясь не дышать — не спугнуть тебя, высвобождаю руку из рукава и подношу к лицу — это приятно холодит, но не отрезвляет достаточно. Ты не отрываешься от книги и, кажется, не замечаешь меня. Даже не знаю… радостно мне от этого или обидно? Долбанное солнце так некстати выглядывает из-за туч и светит в окно, падает на тебя лучами. Блядь! Смотрю на тебя сквозь челку и пальцы — любуюсь… Ты лежишь на спине, закинув ноги на спинку кровати, с трудом удерживая над собой книгу. Завороженный, не могу отвести взгляд. Я приближаюсь медленно, словно зверь, присаживаюсь на край кровати, перелистываю тебе страницу, потом следующую. Ты так близко — меня почти бьет в лихорадке. Я уже несколько недель не позволял себе оказаться настолько рядом. Мне казалось, это случайность, но сейчас я знаю, что нет. И залезаю в твой карман за сигаретами. Прикуриваю. Вытягиваюсь возле тебя, опираясь на локти, чтобы видеть твое задумчивое, погруженное в фантастический мир лицо. Чуть наклоняюсь, сдуваю челку и вдыхаю тебя — меня накрывает… Как небом на крыше, укутывает словно туманом… Густым и плотным. Нас отделяет от мира. Есть только шелест страниц и ты: твой запах, звук твоего дыхания, образ мысли, тепло твоего тела. Опуская голову, я упираюсь лбом в покрывало, но не могу удержаться, чуть поворачиваюсь, утыкаясь носом тебе в шею. И представляю, как провожу языком вверх от ключиц к уху, прикусываю раковину, зализываю укус. Пиздец! Я не могу дышать, пальцы впиваются в покрывало — хочу касаться тебя! Хочу больше… И вскакиваю, как ужаленный, кашляю, сгибаюсь пополам, удерживаю тошноту. Ты молниеносно оказываешься рядом, придерживаешь, спрашиваешь обеспокоенно, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Волк, ты чего? Что случилось? Тебе плохо? Ты дрожишь… Еще немного, и у меня случится истерика! Но отойти или оттолкнуть я не могу и не хочу! Но не могу рисковать потерять тебя. Хотя бы как лучшего друга. Ты… мой? Я начинаю читать стихи: — И перья страуса склоненные В моем качаются мозгу, И очи синие бездонные Цветут на дальнем берегу… В голос, все громче и громче — я почти кричу. А ты стоишь рядом, удерживая меня от падения и безумия — приближая к нему! Блядь! Дверь распахивается, с резким стуком ударяясь о стену. Оглушительно скрипит коляска Табаки. — Тут показывают театр и без меня! Как можно?! — возмущенно восклицает он. За ним вваливаются все остальные. Комната заполняется стаей, голосами, запахами и звуками. Мне легчает… Но не слишком — я показываю драматический театр, по заявкам, медленно переходящий в музыкальный, а потом и совместное хоровое пение под гитару. Она прекрасно занимает руки. Я в ударе — к нам собираются все допущенные из окрестностей, но я смотрю только на тебя. А ты видишь, но не понимаешь.

***

Сегодня седьмой день. Я иду на занятия только для того, чтобы посидеть рядом со Сфинксом, неуловимо соприкасаясь мыслями, интересами, душами. И почти безраздельно владеть его вниманием — преподы не в счет. Но… Этого не… достаточно. Ситуация становится критической. Моя вампирская сущность голодает. Я чертовски мало позволяю себе. Мало внимания, мало эмоций — мало смысла, пиздец, как мало тебя — почти нет меня, нет… нас? Предплечье покрывает вязь тонких, едва подживающих глубоких шрамов — Крысятник бы завидовал. Сквозь эти ранки прорастает крошево раздолбанного асфальта у старой бензоколонки. Пахнет бензином и безысходностью. Я на нервах, как на ниточках, и кажется, готов узнать, смогу ли полететь. Но слышу шаги. Узнаваемые и не страшные. Не та барабанная поступь кованных сапог, а пружинящий, летящий шаг… Твой. Я привычно чувствую твои железные, не терпящие возражений пальцы на плече. Как в одиннадцать лет… Еще немного — и ты произнесешь одну из своих выдающихся воспитательных речей? Но ты просто спрашиваешь: — Волк, что ты делаешь? Шаг назад — к тебе от края — ты вдыхаешь, твое встревоженное лицо белеет напротив — ругаю себя последними словами. — Сфинкс… Все… — сказать «хорошо», значит соврать, и я проглатываю финал, подменяя его другим — Тебе послал Слепой? Ты моргаешь невнятно, но очень выразительно. — Нет… — ты отвечаешь в недоумении. — Я волновался за тебя. Силюсь улыбнуться, но кажется выходит плохо. — Волк, что с тобой? — в твоем взгляде вся забота мира и что-то еще. Я готов впустить тебя внутрь, но… стискиваю ресницы. — Ничего, все… нормально. Нам просто… нужно поговорить. — Волк, что? Что не так? Что с тобой творится? Покачиваюсь, утыкаясь лбом в твое плечо. Курить… Ты достаешь сигареты. Прикуриваю сам. Курим одну на двоих. Судорожно прячу себя за дым. Снова тошнит… Но я затягиваюсь глубже. — Волк, я боюсь за тебя. — За… меня? Не меня? — Дурак! Ты толкаешь меня локтем под ребра, и это очень яркое чувство, сметающее все на своем пути, кроме моего страха — быть искренним сейчас. Но ты извиняешься. И я все-таки смеюсь… — Волк, да что же случилось? Прерываю тебя: — Я скажу, только… — край очень близко, и я всегда могу успеть сорваться, но… нельзя не попытаться? — Сфинкс, пообещай мне, что не возненавидишь, не прогонишь. — Обещаю, — ты очень серьезен и очень красив, как застывшие мраморные статуи. — Сфинкс…- сглатываю. Решаюсь. — Закрой глаза… Ты смотришь, не мигая. — Сфинкс, ты не веришь мне? Думаешь, я наврежу? — Только себе. Ветер слишком близко… Ты должен пообещать, что ничего не сделаешь… с собой. — Обещаю. И ты закрываешь глаза. Я кидаю недокуренную сигарету, секунду смотрю, как она падает вниз звездой, загадываю… Делаю шаг — ныряю в воспоминания о твоих глазах — и прямо внутрь, в глубь твоей бездны. Это даже круче, чем летать! Руки трясутся, но я и не пытаюсь дотронуться до тебя. Только прикасаюсь губами к твоим. Провожу языком… Нежно, бесконечно. И даже это уже стоит… ну жизни точно! Ты не шевелишься и не моргаешь. И я целую ярче. Ты приоткрываешь рот — у меня кружится голова и заканчиваются мысли, доводы, тормоза. Блядь! Я ни хрена не контролирую, подхожу еще ближе, чтобы почувствовать тебя рядом — сильнее, ближе. Проникаю языком глубже — мне жарко, холодно, трясет, выгибает, желание заполняет все, но страх потерять тебя тоже… Я прячу руки за спиной, стискиваю до боли. Но… Погружаюсь в тебя. Это нереально и охренительно. Это не сравнить ни с чем и никогда, хотя мне есть с чем сравнивать. Я никогда еще не хотел так, не чувствовал так… Пожалуйста, Сфинкс! Вдруг обнаруживаю твою хватку вокруг меня, вторую твою руку в волосах, и это чуть сильнее, чем ты хотел бы, но превосходит все мои ожидания. Я выгибаюсь, открываю шею — так делают волки, когда хотят… Не могу ждать — снова приближаюсь к тебе губами — выдыхаю тебе в зубы. — Сфинкс… — впиваюсь пальцами в твои плечи, ты притягиваешь ближе, а я целую еще более жадно. Ты отвечаешь. Думать невозможно. Не мое… И я легко толкаю тебя в грудь — мы… Падаем… Пока крыша приближается, сквозь нее проступает мох, прорастает в небо трава, легко выплевывает нас из наружности — мы опускаемся в этот мягкий немного колкий ковер — Изнанка принимает нас, словно ждала… Дьявол! Нависаю, не размыкая поцелуя, только перемещаясь по твоему лицу, рисую что-то на твоей груди. Ты резко выдыхаешь и, перехватывая мою руку, вдруг оказываешься надо мной. Ладонь прижимаешь к земле у меня над головой. Я, кажется, краснею, не решаюсь посмотреть на тебя — сжимаю веки, ресницы дрожат от напряжения, я закусываю губу. Ты ловишь вторую руку, шепчешь: — Ты с ума сошел? — дышишь рвано и не размыкаешь объятий. Одной граблей чуть тянешь за волосы, так что мне все же приходится остановиться… Я хочу быть с тобой! Заставляю себя разомкнуть веки, встречая твой взгляд. — Да. Да! Давно… Прости. — Тебе… кажется… — неуверенно, совсем по-детски отвечаешь ты. — Ты не можешь… У меня же… я не… вот эти… — И ты протягиваешь ко мне грабли, словно я их раньше не видел. Смотришь на них так, словно это не твои, так любимые мной, руки, а какие-то чудовища. О чем ты вообще думаешь?! — Они охренительные, — отвечаю я честно. Ты не веришь, но я уже не могу остановиться и веду рукой по твоей спине под майкой к лопаткам, шепчу, чуть наклоняясь к уху… — Ты — охуенный, ты — весь. Не заставляй меня говорить вслух о твоих глазах, ногах, плечах, словах, мыслях и еще много — много… Я могу говорить об этом бесконечно… Ты пытаешься зажать мне рот, но без энтузиазма и успеха. И я прекращаю ходить вокруг да около, окружать тебя, продолжаю: — Без тебя нет совершенно никакого смысла. Нет меня. Слышишь? Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь, Сфинкс, обещаю… — и чувствую твои мурашки. Чуть приподнимаю бедра, так что ты оказываешься совсем сверху, и наши тела соприкасаются — я не могу сдержать стон. И ты, наконец, понимаешь, веришь мне, усмехаешься. Безжизненные руки смыкаешь, обнимая меня. Кажется, что они горят — живые, как и весь ты. — Конечно, это же просто невозможно. Волк, ты даже же не знаешь, с кем связался, что обещаешь… Ты целуешь меня в шею, потом касаешься губ — я проникаю языком. В тебя… — Да… Сфинкс, что же ты со мной делаешь? Я просто хотел… Ты останавливаешься, твой голос щекочет ключицы, касается щеки: — Ты хотел? Я открываю глаза, ты снова ловишь мои руки, легко удерживая обе железной хваткой одной. Приподнимаешь брови, смотришь насмешливо и очень легко проводишь по моему лицу взглядом, а потом губами по шее — хочется кричать, но я рычу и толкаюсь бедрами навстречу к тебе, снова закрываю глаза, дергаю руки, но ты держишь крепко, и сопротивляться на самом деле не хочется. А вот касаться тебя… очень даже! Так сильно, что я приподнимаюсь под тобой, как могу, и покрываю поцелуями все в тебе до чего дотягиваюсь… Ты охаешь и сильнее вжимаешься в меня. Полурык, полустон вырывается у меня, но я помню только о тебе… Хочу чувствовать тебя сильнее. Ты целуешь, ослабляя хватку. Выворачивая ладони, я впиваюсь в траву. Она режет, но это не имеет значения. Ты проводишь языком по ранке на внутренней стороне моей губы, а меня прошибает как током, кажется, я совсем уже себя не контролирую. И это… страшно… — Ты не сердишься? — спрашиваю, запинаясь. — Я хочу для тебя… — Ты… для меня, нет — со мной… Ты просто не понимаешь, как мне… Я чувствую твою улыбку и твои губы, твое дыхание и тепло твоей кожи. И я все понимаю, расстегиваю пуговицу и молнию на твоих джинсах, чтобы чувствовать тебя еще немного ближе. Это так много. Ты охаешь и запрокидываешь голову. И тогда я целую тебя снова, уже в шею, в разлет ключиц… Задыхаюсь — дышу тобой, а ты стонешь. Это длится — поцелуи и объятья — невероятная близость, тепло и все то, что было между нами очень давно, но уже на уровне ощущений, а не фантазий. Реальное… Горячее… Мы растворяемся друг в друге, исчезаем из мира, светимся в темноте, чуть колышимся, как пламя, сплетаемся ногами, корнями, ветками, звучим тишиной и дыханием, ветер не остужает, а разжигает нас сильнее — взмываем искрами и ловим поток… Это очень просто — чувствовать тебя. Видеть, как ты вдруг теряешься, но чувствовать тебя. Твой жадный взгляд и дыхание — словно громыхание водопада, рокот водоворота… Целовать, и даже если это закончится — оно повторится снова? Правильное и нужное — только наше… Мы. Когда получается остановиться — уже темно. Я, кажется, дрожу? — Ты замерз, пойдем домой? — твой голос звучит задумчиво и неуверенно, словно ты пробуешь слова на вкус, словно разучился говорить и учишься заново. Однако он — везде, мягкий и теплый, лучше любого одеяла. Мне не холодно, а жарко, но возражать тебе невозможно: — Все, что ты захочешь… Я хочу быть с тобой. Всегда хотел… Ты вскидываешь бровь, улыбаешься одними глазами: — Ты решил слушаться? — твоя улыбка расцветает ярче, распускается, восходит на все лицо — солнце и центр мира… Ловлю ее, запоминаю в подробностях. — Не нужно так стараться, я давно тебя знаю. Тебе это невыносимо, Волк. Но… все же… постарайся вести себя прилично. Я киваю, и мы идем вниз, соприкасаясь плечами. По ступеням, все еще подернутым травой, как по полю, где одуряюще пахнет полынью — тобой.

***

Все словно ждали — твое место свободно, и диван рядом почему-то тоже — загадка? Удача снова вернулась ко мне? Реальность гнется под мои желания сама? Дом простил меня совсем? Ты садишься, и я устраиваюсь рядом, поджав под себя одну ногу, соприкасаясь с тобой коленом и локтем. Мы смотрим в одну сторону, но я все равно гляжу на тебя. Слепой привычно скрючивается внизу. Я обещал быть приличным? Мне бы хотелось положить голову тебе на колени и всему миру кричать о том, что произошло, о том, что ты мой. Но я обещал, и приходится снова обнимать гитару вместо тебя. Но я играю только тебе — ты знаешь. Сердце больше не разрывает грудь когтями и не рычит. Мой голос раскрывается… тебе… разбегается внутри и проступает сквозь все — я и так умею? — вибрирует: — Разорваны линии, ведущие с небес Веди меня, держи меня, пока я не исчез. Взлетаю к облакам, Иду ко дну — Я не отдам Тебя никому…