Последней всегда умирает надежда

      Ничем не отличающееся от вчерашнего утро: пара часов сна, опоздание на ежедневный общий сбор сотрудников, чашки кофе одна за одной до тошноты и горечи в горле… Ничего особенного, правда.       Попытку взять себя в руки вдобавок ко всему нарушает очередной звонок. От этой надоедливой мелодии уже давно раскалывается голова, и почти не остаётся сомнений, что перезвонить можно позже. Сейчас же — абсолютное нежелание, выворачивающее наизнанку и мысли по типу: «Как же заебало».       Взгляд устало падает на телефон в предвкушении очередных незнакомых цифр, но на экране — короткая фамилия, а в душе — обрушивающаяся пропасть. — Привет, — произносит вполголоса, ненавидя себя за то, что позволил диалогу сбыться. — Привет, Кенма, — воодушевлённее, чем всегда. В принципе, как обычно, — давно не виделись, а? Заеду за тобой вечером?       В пальцах появляется дрожь. Горечь предательства разъедает, и в эту секунду хочется только одного — послать Куроо куда подальше, потому что больнее уже быть не может. Кенма до сих пор ненавидит его, ненавидит жизнь и ненавидит свои чувства. «Невзаимные» — грустно звучит в голове как напоминание. — Мизука не будет против? — даже не скрывает презрения, будто его мнение когда-то что-то да значило. — Она сегодня отвозит Акихико к моей маме, останется у неё до утра, так что… — выдыхает в трубку сигаретный дым и тут же делает новую затяжку, — я подумал, что ты захочешь увидеться. — Ну… ладно. Слушай, работы много, можешь приехать к семи…       Не дожидаясь ответа, вешает трубку, потому что слышать голос Куроо — ёбаная пытка, но от встречи наедине отказываться куда тяжелее.       Последней всегда умирает надежда, и Кенма почти готов её похоронить: дорогу до Токио сопровождает молчание, и, кроме как о семье, Куроо больше не о чем рассказывать. Слышать это больно. А улыбаться, натягивая показную радость, когда приходится слушать о сыне, который только-только научился ходить, и о памятной дате — шестнадцатое мая — третьей годовщине свадьбы, ещё хуже. — А как у тебя на личном? — спрашивает, разве что, из вежливости, даже не догадываясь, что Кенма вряд ли полюбит кого-нибудь другого. — Из крайности в крайность, из постели в постель, — отвечает серьёзным тоном, ожидая хоть какого-нибудь проявления ревности.       Она есть, наверняка есть — хочется верить. Иначе как же, они ведь встречались в старшей школе больше года, жили вместе, клялись друг другу в любви и даже мечтали пожениться, но ненавистная Мизука на первом курсе универа забрала чужое. Прямо у Кенмы из рук. Вырвала так нагло и безжалостно, храня глупое сердце Куроо теперь уже в своих ладонях.       Воспоминания душат. Не дают дышать спокойно с того самого дня. «Я, наверное, и не любил тебя вовсе. Не обижайся, мы ведь друзьями были, давай ими и останемся?» А потом только боль, адская, нестерпимая, обида и ненависть, ревность, Мизука, свадьба, ребёнок. Свою жизнь Куроо устроил, молодец. Да только чужую — разрушил. — Отвези меня в «не нашу» квартиру, — произносит холодно, даже не предъявляя. Просто уже давно «не их», и так вроде бы даже понятнее. — Мы же ещё даже до бара не доехали, — честно недоумевает, но в голосе ни единой капельки сожаления. Переубеждать не собирается. — Я не буду повторять дважды.       Решительно настроен переночевать в Токио, а утром — вызвать такси до соседней префектуры. Накатывает сожаление и вроде как ничего, если бы он отказался от этой встречи. Без Куроо тяжело, но и с ним не лучше. Остаться друзьями — плохая идея. Да и как, блять, вообще можно дружить с этим человеком, если твои чувства растоптаны, а ты сам — уничтожен?       Прошлое не отпускает. Застревать в нём херово. И хуже только — знать, что ключи от этой пыльной квартиры до сих пор у него в связке. А ведь прошло семь лет уже. И оба с тех пор здесь впервые, так странно и тупо, что аж ненавистно.       Куроо пьян: провёл охуенно вечер с Бокуто, вместо своего дома решив заявиться в эту одинокую, когда-то любимую и уютную, двушку.       Кенму трясёт. Вернуться сюда — однозначно плохая идея, и уже почти можно смириться с мыслями, что сердцу не прикажешь и мил насильно не будешь, но этот ночной визит ломает. Хочется прогнать, закатив при этом скандал, высказать всё до последнего слова, сорвав горло, и выкинуть из жизни, забыв навсегда, но нет, как-то сейчас оказывается не до этого.       Приносит ему одеяло с подушкой, потому что пьяный настолько, что после душа спит голым на незаправленном диване. На безымянном пальце — кольцо. Блестит в серебре ночи, отзываясь в душе отчаянием. Противно настолько, что швыряет подушку прямо ему в лицо, как попало укрывая съёжившееся тело, и тут же уходит, обламываясь в своей же попытке.       Чужая ладонь сжимает запястье. — Нет, малыш, не так быстро, — слишком трезво для слишком пьяного человека произносит, притягивая к себе и на себя. — Отпусти, — безучастно просит, будто не хочет, будто ещё пару минут назад не его голова была забита мыслями о сексе с Куроо.       Но Кенму игнорят. Горячие губы, привычно мягкие, как и вечность назад, небрежно целуют его губы. Ладони оставляют под футболкой нежные касания, а потом обхватывают дрожащее тело.       Куроо прижимается к Кенме, горячий, пьяный и, блять, настолько ласковый, что простить готов тут же. Голова отключается, и мысли о жене, ребёнке и боли, которую причинили Кенме и которую он причинит Мизуко, если позволить Куроо воспользоваться собой — сами по себе исчезают.       Губы скользят по шее. На коже остаются засосы, укусы, поцелуи и царапины от зубов. На глаза наворачиваются слезы. Кенма гладит Куроо по спине в ответ, проводит руками по его плечам и сжимает его ладонь в своей, переплетая пальцы. Как привык. Как делал это ещё в старшей школе.       И пока Куроо продолжает опускаться ниже, исследуя бледное худое тело губами, Кенма невольно осознаёт, что их первый секс начинался точно так же. Жаль только, что слова любви после уже не прозвучат.       И дело обходится без лубриканта: Куроо пользуется естественной смазкой, растягивая Кенму двумя пальцами. Скользит по простате, языком обводя при этом розовенькую головку и заглатывая член почти во всю длину. Свободной рукой дотягивается до предельно чувствительных набухших сосочков и слегка их сжимает, выбивая заглушенные рукой стоны.       Сдерживать слёзы становится невыносимо. Однако они — не от того, что приятно. По крайней мере, не только, ведь на самом деле Кенме безумно больно. Не физически, нет. Физически как раз-таки охуенно, особенно когда Куроо входит так медленно и даёт привыкнуть к ощущениям. Не теряет времени, вовлекая в глубокий влажный поцелуй, и только потом медленно двигается.       И даже несмотря на то, что он так близко — его на самом деле нет. Только не для Кенмы. Для него Куроо не существует уже семь лет. И этого не отнять. Не выбросить из головы. Будто этот секс по-пьяни что-то изменит. Конечно, нет, но почему тогда про себя он всех богов умоляет вернуть у него украденное? Чтобы сердце Куроо снова оказалось в его руках?       Бешеный темп, от которого всё внутри сводит, и любимое проявление грубости в виде горящих следов от ладоней на ягодницах, наконец, стирают все мысли. Впервые за семь лет ему так охуенно. И этот диван, на котором они с Куроо трахались часто-часто, всё такой же мягкий, удобный и… жизненно необходимый. — …люб-лю те-бя… — прерывисто шепчет в подушку, всеми силами сжимая скомканное одеяло, и тут же срывается на крик, когда накатывает волна оргазма. — Я люблю тебя!       Пачкает спермой диван, одновременно сожалея о сказанном. По-настоящему плачет, когда Куроо продолжает вдалбливаться в него сзади, выкрикивая ругательства, путая имена Кенмы и Мизуки, блуждая ладонями по дрожащему телу и спуская внутрь. — Хорошо постарался, малыш, — единственное, что успевает произнести прежде, чем обессилено упасть на диван и уснуть до утра.       Опомниться получается только в душе. Плачет навзрыд, но перед семьёй Куроо совесть даже не пытается мучить. «Так тебе и надо, сука», — злостно и торжественно проносится в мыслях, но радости нет. Даже от осознания, что утром проснётся рядом с ним — всё ведь без толку. Он его не любит. И, наверное, Кенма почти не любит в ответ, потому что значительную часть в его сердце занимает ненависть, которой сейчас почему-то действительно хватает отпустить.       И даже когда утром видит на столе ключи, лежащие поверх записки: «Я вчера перепил, прости. Возвращаю ключи, чтобы нас больше ничего не связывало. Это была последняя встреча», — точно не обманывается. Мир рухнул от радости. И надежда действительно последней умерла, только Кенма — вместе с ней.