Позови меня

— Ты куришь? Как давно? — слышит Атсуму недалеко от уха. Саму стоит по правое плечо, ближе, чем хотелось бы, отнимая последний уголок спокойствия за крылом школы. Он никогда не заботится о личном пространстве, даже не задумывается, в этом они похожи. Ладонь, легшая на предплечье, слишком горячая, даже через школьную форму. Сразу же появляется желание расчесать этот участок. И скинуть руку. Атсуму делает затяжку и не делает ничего. — Давно курю, — кидает Атсуму в ответ, сплевывая на асфальт, поворачивает голову и смотрит с вызовом прямо в глаза. Холодный осенний ветер слишком сильно контрастирует с рукой брата, пробирает до костей. Саму слишком близко, чтобы быть далеким, но слишком не греет, несмотря на вечно повышенную температуру. Иронично, что так, а не наоборот. Иронично и то, что Саму стоит здесь, а думает о Ринтаро. Наверное, поэтому так холодно. — Спортсмен фигов, скоро задыхаться будешь после ста метров, — Саму обходит с бока и делает шаг вперед. Пробегает вглядом по всему лицу и тонкими пальцами охватывает сигарету, которая ещё во рту Тсуму, недалеко от фильтра. Крутит в руке и сводит брови, бросая ее на землю. Для верности размазывает тлеющий окурок кедом. Уже, до сигарет, думает Атсуму. — Теперь ты мне ещё и за сигареты должен. Приплюсую к долгу, — с ухмылкой произносит Тсуму и вновь сплевывает под ноги. Какая разница курит или нет, если для легких страшней лепестки фиолетового цвета. — Отдам в конце месяца, но если ещё хоть раз я увижу тебя с этим дерьмом, то пеняй на себя, — Саму смотрел серьёзно, совсем по-взрослому. Не шутит. Волнуется. Волноваться надо было раньше, до того, как засел так глубоко, пронизывая всё цветами. Невозможно было не прокручивать его имя в голове каждый раз: только открыв глаза с утра, на тренировках и занятиях, убирая лепестки с пола, пока родители не увидели и не забили тревогу. Перед сном в голове всё так же на языке его имя. Бывают ночи, когда хочется кричать от отчаяния, наплевав на всё. Но наплевать на сон Саму несправедливо, он-то ни в чём не виноват. Не виноват, что родился таким, а Атсуму таким. Не виноват, что не любит в ответ. Но хотелось, чтобы он заметил, понял. Осаму не замечал. Саму. — Что случилось? — Саму появляется тихо и внезапно. Обычное дело. — Котёнок в кустах сидел, — шепечет Атсуму в ответ, прижимая маленький комок к груди за курткой. И шепчет не потому, что хочет — горло разодрано еще с утра, кашель весь день. От одной мысли, а не думать невозможно — Саму гулял с Ринтаро. — Я про тебя, кровь. — Веткой, видимо, задел, жить буду, — Атсуму улыбается шире, несмотря на боль. — Не сомневаюсь, ты нас всех ещё переживешь — Саму подходит ближе и проводит пальцами по уголку губ, выглядя очень сосредоточенным. Атсуму закрывает глаза, не хочет видеть такое, не должен. После уже чувствует прикосновение к груди — Саму расстегивает куртку до конца, беря котенка в руки. Подносит ближе к лицу и рассматривает маленькую мордочку. Котенок трясётся, очень голодный и замёрзший. У Атсуму ноет сердце от одной этой сцены. — Котенок — твоя копия, — Саму говорит негромко, но в голосе нежность, и Тсуму плывет. Слишком много для него. Саму не должен говорить такое. — Возьмем? — интересуется Атсуму, искренне. Не добавляет, но думает: «На память, ты ведь будешь скучать?». Становится мерзко от себя и своих мыслей. Но иногда слишком сильно накрывает, и хочется страдать не одному. — А мама-то не против? — Привыкнет. Вот, кто точно будет скучать, и от этого еще больней. Но у нее еще один сын, вместе справятся. — И ты будешь помогать или как с рыбками? — Саму уже не сдерживает смех и улыбки, гладит котенка между ушек. Радостный, довольный, такой красивый. — Еще чего вспомнишь, — от этого напоминания хочется закатить глаза. — По мере возможностей, пойдем уже намоем, — Атсуму бросает куртку на крючок и тянет Саму наверх в ванную. Ладонь в руке ощущается холодней, чем обычно. Недавно с улицы, понять можно. В тот вечер они засыпают на его кровати с котенком между ними. Атсуму не курит перед сном впервые за две недели. На утро кашель раздирает горло еще сильней, крови больше обычного, и он застирывает рукав рубашки на перемене. Весь день и перед сном в голове по-прежнему Саму. Но в ту ночь не спится из-за боли, и он рад, что до сих пор не разбудил брата. Тсуму идет на задний двор, закуривает и ищет информацию о тех самых фиолетовых лепестках. И совсем не удивляется, когда читает следующий ответ на одном из сайтов: “Дельфиниум — скромность, непритязательность; «Я готов быть твоей тенью», «позови меня».” Ни слова о чувствах. Кто ещё чья тень. Самое яркое солнце. Саму. В течение следующей недели становится только хуже. С кашлем вырываются не только лепестки, но и целые соцветия. Саму всё чаще пропадает по вечерам. От этого внутри скручивается комок нервов. Лишь бы не видеть их вместе. Атсуму прижимается к Аки и надеется согреться хоть так. Сигареты не греют, да и не выход, но он закуривает седьмой раз за день. — Ты серьёзно думаешь, что мать не почувствует? — слышится за спиной. Атсуму не хочет смотреть. Насмотрелся на свою беду. — Ты ее дурой считаешь или что? — Её — нет, себя — считаю, — как всегда от близости горло раздирает. Хочется выплюнуть все органы и отмучаться. Велика потеря: сын, брат, друг — больше не напишут и не вспомнят. Хочется плюнуть, но на балконе плеваться все-таки не комильфо. Черт бы побрал всё это. — И стоит оно того? — Атсуму догадывается о чем вопрос. А думает о своём. Стоит. Ты стоишь. Умру, потому что заслужил. — О чем ты? — А ты как всегда не догоняешь? Сегодня выбежал в майке на балкон затянуться, завтра слег на неделю. Никаких тренировок. И даже мать не пожалеет, — подходит ближе и кладет ладонь на щеку. Что он хочет почувствовать, Атсуму не имеет понятия, но руку хочется сбросить так сильно. Саму убирает сам и, судя по выражению лица, делает какие-то выводы. — А ты? — Что я? — Пожалеешь меня? — Сдался ты. Твоя вина, — Атсуму на секунду думает нет. После приходит осознание. Да. Только его. — Дай кофту, старший братик. — Чтобы заболел я, да? — произносит Саму и улыбается. А Тсуму хочет улыбаться в ответ от одного его счастливого вида, но губы слишком болят. — Чтобы я согрелся, дай кофту, — а в голове настойчиво «Обними». — Пошли внутрь. — Станцуем? — хочется крепко-крепко сжать теплую ладонь и уже не отпускать. — С какой радости? — Хочется, Саму, давай же, — Атсуму надеется на положительный ответ. Никогда не знаешь, какой вечер последний. — Потом. Потом может и не быть, хочет сказать Атсуму. Но говорит: — Потом, пошли, — тушит сигарету от перегородку и сам не знает, что будет, если мать найдёт следы раньше времени. Кажется, запах так сильно пропитал волосы. Осаму на контрасте пахнет ещё замечательней. Потом станцуют, потом полюбят взаимно. Может, в следующей жизни они даже и не будут братьями. Атсуму устало улыбается от этой мысли, проводя рукой по лицу. Аки тычется в перепачканную ладонь, Тсуму не может встать и умыться — сил нет, облокачивается на стену и думает: «Осаму, Осаму, Осаму.» Как возможно быть таким одиноким, живя с центром твоего мира под одной крышей? Атсуму не уверен, что принадлежит к кошачьим. Но смывая целые растения дельфиниума, полностью покрытые кровью, хочет верить, что сохранил на счету хотя бы еще одну, запасную, жизнь для взаимной любви.