По радиоволнам

Минус один. Вне операции, относительно своих ребят — больно, жутко, мучительно. Борисов. Хазар. Теперь вот Физик. Кого еще не получится уберечь, кто окажется следующим? Лучше не думать — страшно слишком, но не думать не получается. Глаза жжет нестерпимо. Только слез не осталось — выплакала, выплеснула все без остатка в той жуткой истерике, едва донеслось будто сквозь вату — задание выполнено. Летели вслед встревоженные голоса — Бати, Шумова, чьи-то еще, она не слышала, будто в мутную воду погружаясь в боль — медленно, но неотвратимо. Вниз по стене. Ногтями до боли в ладонь. И вспышкой оглушительной — проклятое дежавю, как точно так же билась в истерике, выбежав из палаты Борисова. А потом был сочувственный, какой-то больной взгляд Физика и ее беспомощное «оставь меня» — и он оставил, как всегда не осмелился нарушить приказ. А потом она провожала его в горы, своего последнего бойца, просила за Батю — и он обещал, и, обнимая на прощание, смотрел так, что ей на миг стало еще больнее — потому что все поняла. Но они вернулись — все, и остальное стало неважно. Ровно до той истории с баром, с внедрением, когда играли в безумную химию — и так заигрались, что ушел он от нее только на следующее утро…

---

А сейчас — только гудящая после долгих слез голова, недопитый коньяк в коктейле с успокоительными, туман в сознании сплошными клубами — вызванный Булатовым врач из санчасти накачал ее какой-то гадостью до полной мутности в голове и галлюцинаций.       — Сгинь! — и смех нервический первым звоночком новой волны истерики.       — Рит, ну ты бы хоть двери закрывала, что ли, — улыбается. — Да не смотри ты на меня как на привидение, живой я, живой! Недоверчивым взглядом — по свежим совсем синякам, перекрестьям пластырей, каким-то царапинам. Градусы в голову вперемешку с яростью.       — Физик, зараза! — набрасываясь взбешенной кошкой. — Живой, значит! Да я тебе сейчас!.. — по плечам, груди сжатыми кулаками исступленно, не по всем правилам, просто, зло, совершенно по-женски.       — Ну тихо, Рит, тихо, — мягким шепотом, руки крепкие, горячие, стискивающие. — Легче кошку дикую унять, ей-богу… Теплый. Улыбающийся. Живой.       — Сережка… Живой… — наконец-то окончательным осознанием. Еще ближе притягивая. Осторожно по спине ладонями, будто успокаивая.       — Живее всех живых.