Психотерапия

Гэвин как раз скучает у телека с бутылкой колы без сахара и подумывает, не перейти ли на пиво — вечер невыносимо скучный, — когда в дверь звонят. Он сегодня не ждет гостей, он не заказывал пиццу, так что он вздыхает и отпивает колы в надежде, что кто бы там ни приперся, он сообразит, что ошибся квартирой, и свалит по своим делам. Уж наверняка не таким скучным, как телек и кола Гэвина. В дверь звонят. И звонят. — Да черт, — возмущается Гэвин, поднимаясь на ноги, — ну кого там принесло? Голографический экран домофона мерцает — из-за дождя всегда помехи, — но Гэвин хлопает по коробке устройства кулаком, и вуаля! — картинка выравнивается. На улице мокнет Коннор. Это так странно, что несколько секунд Гэвин не верит своим глазам: обычно если Коннор хочет прийти, один или с Девять, то предупреждает заранее или просто приезжает вместе с Гэвином с работы. Или не предупреждает заранее — берет ключи у Девятки и вваливается, как к себе домой. Чтобы он явился без звонка и ждал на улице — такого Гэвин и припомнить не может. У него даже зонта нет. Очнувшись, Гэвин нажимает кнопку открытия дверей. Коннор внизу заглядывает в камеру, будто смотрит в глаза Гэвину, заходит в подъезд, и мгновение спустя Гэвин слышит звук поднимающегося лифта. Он отпирает и распахивает дверь, стараясь выглядеть невозмутимым, но в глубине души поднимается неуместное волнение. Нетерпение даже — что могло привести сюда Коннора так поздно, одного, да еще и в адскую погоду? Он не то чтобы обожает по-дружески поболтать с Гэвином за бутылочкой пива, а если бы и возникло у него вдруг такое желание, он всегда мог бы позвонить… — Привет, — говорит Коннор, возникая перед Гэвином будто из ниоткуда. Его куртка потемнела от воды, воротник поднят высоко в попытке спрятаться от непогоды, а руки в карманах, и он смотрит в глаза Гэвину так внимательно, словно ждет, что тот захлопнет дверь ему в лицо. Вид у него промокший и жалкий и все равно каким-то невероятным образом классный. — Выпьешь что-нибудь? — спрашивает Гэвин, запуская его в квартиру. Это дежурный вопрос, и Коннор в ответ на него дежурно же качает головой, но Гэвин все равно идет на кухню. У него есть сейф с тириумом, добытый по большому знакомству — и, хотя Гэвин не сожительствует с андроидом, он регулярно пополняет запас. Просто на всякий случай. Обычно эти случаи включают чьи-нибудь неосторожно выпавшие внутренности, но — как решает Гэвин, плеснув тириума в кружку, — так тоже пойдет. Так даже лучше, если подумать, для внутренностей у Гэвина сегодня нет настроения. По дороге назад в гостиную он захватывает полотенце из ванной. Коннор уже снял промокшую куртку и обувь и листает планшет Гэвина — с его волос на пол капает вода, и приватность его не колышет, как и всегда. Планшет был запаролен, но это явно не проблема, и Гэвин поражается про себя: сегодня его это не злит. Как можно быть настолько разными с такой похожей внешностью? Девять всегда осматривается, как кошка в незнакомом месте: сканирует все, будто ищет изменения, сверяет расположение вещей с некой схемой и теряет интерес, убедившись, что ничего не изменилось слишком сильно. Коннору нужно все потрогать, взять в руки и положить на место, идеально на то же самое, и Гэвин не раз видел, как он пробует вещи на вкус. Иногда Гэвину кажется, что даже со своими мягкими улыбочками и любезными манерами он человек в гораздо меньшей степени, чем Девятка. Гэвина это — на самом деле — совсем не беспокоит. Он ставит кружку с тириумом на столик, кидает рядом полотенце и плюхается на диван, вытаскивает из-под задницы пульт. Тишина затапливает комнату, но тут же отступает перед шумом дождя. Гэвин закидывает ноги на столик, скрещивает лодыжки и шевелит пальцами. Он не торопится нарушать молчание. — Они меня достали, — говорит Коннор. Это неожиданно прямое и откровенное заявление, и несколько секунд Гэвин не знает, что на это ответить. Он отлично знает, о ком речь, но непонятно — почему Коннор пришел к нему? Не в гостиницу, не к Андерсону, а к нему? Он не тот человек, с которым Коннор любит обсудить свои проблемы. — Не боишься, что они там друг друга поубивают? — спрашивает он. — Такая вероятность существует, — будто бы нехотя отвечает Коннор, хмурится и кладет планшет на место. — Но так больше не может продолжаться. Судя по нытью Девятки — который, вообще-то, к нытью не склонен, — оно вполне может продолжаться, но в каком-нибудь кровавом и некрасивом ключе. По его словам, «средний брат» делает жизнь невыносимой, а ведь Коннору этого нытья и «невыносимого среднего брата» достается в двойном объеме. Гэвин, конечно, любит Девятку, но умение испоганить жизнь у них явно семейная суперспособность. Надо сильно постараться, чтобы Коннор свалил из дома. — На кого поставишь? — спрашивает Гэвин. Еще сильнее надо постараться, чтобы Коннор свалил к Гэвину. — На Девять, — отвечает Коннор. Он неторопливо и беззвучно приближается, не отрывая взгляда от Гэвина, его босые ноги оставляют влажные следы на полу, — и берет кружку, игнорируя полотенце. Подносит к губам, делая крошечный глоток. Скорее всего, ему не нужен тириум, но он всегда так делает — будто в его голове есть какое-то представление о гостеприимстве, или он хочет показать, что ценит жест, или ему приятна забота. Забота Гэвина. Последнее, конечно, звучит фантастически. Гэвин ни за что не признает, что на него это действует. — Потому что он сильнее? — он вспоминает, что они обсуждают теоретическое убийство. Ему следует беспокоиться — когда речь идет об этих андроидах, убийство может оказаться и не теоретическим, — но он тоже верит в Девятку. Девятка не даст себя в обиду. — Потому что он сдержаннее, — произносит Коннор и ставит кружку на стол. В приглушенном свете одной-единственной лампы он такой красивый, что Гэвину становится трудно дышать. Он не привык к таким эмоциям, они пугают его и бесят, и он предпочитает делать вид, что ничего такого не испытывает и вообще — нежность не про него, у них просто секс, и то, они чаще срутся, чем трахаются, и если бы не совпадение случайностей и та самая сдержанность Девятки, они б давно друг друга поубивали, это точно. И все же он не может не смотреть на это лицо, на шею и плечи, облепленные мокрой рубашкой, и ткань так плотно прилипла к груди, что видно слабое свечение. — Хочешь телек посмотреть? — осипшим голосом предлагает он. Почему Коннор выбрал его для своего импровизированного побега? Он мог пойти куда угодно. Он мог выгнать доставших его родственников под дождь и смотреть свой собственный телек в этот самый момент, даже не думая о Гэвине. — Или?.. Он не заканчивает предложение, но Коннор в ответ улыбается уголками рта, и его глаза снизу кажутся совсем черными. — Или, — говорит он и принимается расстегивать рубашку. И Гэвин соображает, что с размышлениями пора завязывать. Подавшись вперед, он обхватывает Коннора за бедра и тянет к себе, и тот немедленно опускается к нему на колени: улыбка не сходит с его губ, рубашка наполовину расстегнута, мокрые волосы растрепались, он просто ходячий секс, и Гэвин заводится моментально с нуля и сразу до точки кипения. Губы у Коннора прохладные, но поцелуй горячий — испепеляющий, их языки сталкиваются, пока у Гэвина не чернеет в глазах от недостатка кислорода, а стояк такой сильный, что неудобно сидеть. Им надо пойти в спальню, думает он, сдирая с Коннора рубашку — тот скорее мешает, чем помогает самому Гэвину с футболкой, — надо пойти на кровать, как нормальные люди… Но Коннор прикусывает его за губу и продолжает улыбаться этой улыбкой, будто он знает секрет, и Гэвин совсем не чувствует себя нормальным человеком. Его телефон издает пронзительную трель. — Это Девять, — Коннор облизывает губы, от одного этого хочется выкинуть телефон в окно. — Не бери. — Вдруг, — выдыхает Гэвин, — вдруг что-то случилось? «Вдруг он все-таки прикончил твоего братца», — вот что он на самом деле имеет в виду, но такое заявление убьет настрой, а Гэвин очень хочет продолжить. Очень. Телефон трезвонит. Коннор щурится, отстраняясь, и кивает, и несколько мгновений вид у него почти зловещий. Инфернальный. — Случилось. Я заблокировал связь. Гэвин невольно содрогается. Если это правда — а Коннор мог и приврать драматизма или веселья ради, — то с равной вероятностью Девятка сейчас может стоять за дверью, в истерике прочесывать город или расчленять труп их милого братца в надежде избавиться от него до возвращения Коннора. Нащупав валяющийся на диване телефон, Гэвин поднимает его, включает и подносит к уху — Коннор смотрит ему в глаза, и он откашливается, потому что во рту пересохло. — Восемь с тобой? — Девятка не утруждает себя и Гэвина приветствием, его голос звучит отрывисто и почти машинно, как всегда, когда он выходит из себя, но не хочет в этом признаваться. — А должен быть со мной? — осторожно спрашивает Гэвин. Коннор смотрит ему в глаза, не моргая, и по взгляду вообще не понятно, что он хочет от Гэвина. — Просто ответь на вопрос, Гэвин, — требует Девять как-то даже чересчур спокойно, и сразу становится понятно: он в шаге от того, чтобы уже не скрывать, что полностью вышел из себя. — Он у тебя? Гэвин набирает в грудь воздуха, судорожно решая, сказать правду или соврать — да в гробу он видал такие развлечения! — но тут Коннор выдает серию высоких металлических щелчков и гудков, а следом экран телефона гаснет. Коннор выдергивает его из пальцев Гэвина и бросает на диван. — Разговор закончен, — заявляет он. Гэвин почти ждет, что телефон зазвонит снова, но царит тишина, а губы Коннора так близко, и улыбка на них порождает в Гэвине всякие неукротимые желания… — Что ты сказал? — спрашивает он, прижимаясь к уголку рта Коннора губами — удержаться невозможно, но гудки не звучали слишком уж сложными, и Гэвин чувствует, что это полезное знание как раз из тех, что могут пригодиться в оживленной дискуссии с каким-нибудь андроидом. — Послал его? Никто не посылает Девятку — кроме Коннора, так что это очень полезное знание. — Довольно красочно, — Коннор морщит нос и будто бы даже сожалеет о своей несдержанности, но Гэвин ни на цент не верит в его сожаления. — Научишь меня, — решает он. — Потом. Им есть, чем заняться сейчас. Коннор соскальзывает с его коленей одним плавным движением, встает на ноги, протягивая Гэвину руку — и от прикосновения его скин сползает, открывая черный каркас. Это так горячо, что Гэвин шатается, едва не падая обратно на диван. Глубоко в его сердце, где никто не видит, куда сам Гэвин так редко заглядывает, таится страх, противненькие такие, гнилые сомнения — что Коннор не хочет его, что это просто каприз, развлечение, странный кинк, что он слишком хорош для Гэвина, а Гэвин недостаточно хорош для него. Что он может найти себе кого угодно в любой момент, хоть человека, хоть андроида. Каждый раз, когда Коннор улыбается Девять, касается его щеки губами и закрывает глаза, когда он улыбается кому угодно, — этот внутренний голос, этот говнюк поднимает свою уродливую голову. Но когда Коннор смотрит на Гэвина так, как сейчас — его глаза светятся, скин отступает под ласками Гэвина, — в такие моменты Гэвин почти верит, что между ними что-то есть. Что Коннору не пофиг. Это заставляет его терять голову. — Кровать? — предлагает Коннор. О да, им нужна кровать, им прямо сейчас надо прилечь! Где-то по дороге к спальне — час назад было всего десять шагов, но сейчас втрое длиннее, — они теряют оставшуюся одежду, Гэвин трескается затылком о дверной косяк, но даже не замечает боли, ведь его руки шарят по голой спине Коннора и сжимают его задницу, а это гораздо важнее пары синяков или шишек. Кровать скрипит под их весом. Гэвину невыносимо жарко, но ладони Коннора на его плечах кажутся еще горячее, раскаленными — будто он тоже горит. Его мокрые волосы как наэлектризованные потрескивают под пальцами Гэвина. Интересно, думает Гэвин, запуская язык ему в рот, интересно, может ли он шибануть меня током, — и тут же забывает эту мысль, потому что поцелуи Коннора и так бьют его током, сносят крышу. Коннор всегда целуется так, словно это их первый поцелуй — или последний, словно хочет вырвать из Гэвина дыхание вместе с душой, и это работает, Гэвин знает, это работает. Он никогда не назовет это словом на букву «л»… …но это работает. Он запрокидывает голову, когда Коннор с видимым трудом отрывается от его губ, сверкает глазами, глядя на Гэвина сверху вниз. Его рот приоткрыт, и Гэвин чувствует, как что-то сжимается у него в груди. «Это твой будущий инфаркт, — подсказывает тот самый внутренний голос, — потому что ты идиот», но Гэвин затыкает засранца. Он не хочет сейчас это слушать. — О чем ты думаешь? — спрашивает Коннор шепотом. Гэвин не знает, что ответить, так что он не отвечает. Коннор будто и правда ждет ответа несколько секунд, но потом улыбается и принимается покрывать лицо Гэвина крошечными, медленными, ласковыми поцелуями. Оставляет засосы на шее — все завтра увидят, думает Гэвин с непонятным ликованием, все поймут, — на плечах, ключицах, язык проходится по груди, топорща волоски, и Гэвин стонет: он никогда даже вообразить не мог, какое это фантастическое ощущение. Он тает. Он никогда не сказал бы такого вслух, никогда, даже под пытками, но сейчас Коннор совсем не похож на кого-то, кому безразличен Гэвин. Кому все равно, быть здесь — или где-то еще. Поэтому Гэвин тает. Обычно их секс — когда они только вдвоем, когда Девятка не вносит такой необходимый баланс в эти отношения, — больше похож на борьбу. Со стороны Гэвина — за то, что ему никто не нужен. Со стороны Коннора — кто знает. Но сейчас между ними происходит нечто другое, нечто, что сам он не может распознать. Гэвин выдыхает ругательства, когда Коннор прикусывает кожу на его животе и поднимает взгляд: он улыбается, его глаза смеются.  — Чем займемся? — сладким-сладким голосом спрашивает он, и от этого голоса Гэвин моментально покрывается потом и начинает задыхаться. — Разве… разве мы уже не занимаемся? Коннор улыбается шире, явно изо всех сил делая вид, что держит себя в руках, но его диод начинает проблескивать красным… …и Гэвин — Гэвин больше не может ждать. Ни единой секунды. — Черт, иди ко мне, — шипит он и тянет Коннора за плечи, так резко и торопливо, что совсем не удивится потом, обнаружив следы от своих ногтей. Но тот не возражает. Мгновение — и его рот снова прижимается к губам Гэвина, а перевозбужденный член Гэвина прижимается к его животу, и свет перед глазами Гэвина меркнет и рассыпается обжигающими золотыми искрами. — Ооо, черт, — стонет Гэвин, потому что он не железный. Его сознание начинает размываться: губы Коннора вновь на его шее, руки скользят по запястьям, пальцы переплетаются с пальцами — будто Коннор подсознательно пытается установить интерфейс, и одного этого достаточно, чтобы свести Гэвина с ума. Волосы Коннора щекочут его щеку и подбородок — они пахнут озоном, как воздух после грозы. Гэвину кажется, он кончит прямо сейчас. Ну уж нет! Он обхватывает коленями талию Коннора и вскидывает бедра вверх, от давления все перед глазами меркнет, а уши глохнут от звона и оглушительного стука собственного сердца. Да, о да, ему нужно только… — Давай, — хрипит он, — ну давай, Кон… Он чувствует пальцы на своей заднице, они давят — бережно, слишком легко, Гэвин хочет сильнее и грубее, — но он не успевает сказать это вслух. Пальцы исчезают, Коннор прижимается к нему всем телом — таким горячим, что Гэвин плавится, — и смотрит несколько секунд, не моргая, и его диод пламенеет, а скин на шее и плечах сползает светящимися пятнами… Я сделал с ним это, понимает Гэвин внезапно, он такой из-за меня. Ему не похер. Мысль вспыхивает и растворяется в ослепительном взрыве, когда Коннор одним движением входит — сразу до самого основания, и тут же двигает бедрами, и снова, вжимая Гэвина в кровать, и тот, кажется, сипит что-то неопознаваемое, что ни за что и никогда не сможет вспомнить. Гэвин наверняка умирает. Блядь, он умирает, он… Он кончает с такой силой, что глохнет и слепнет, и перестает чувствовать тело, в голове только темнота и вата, оставшаяся от его мозгов. — Гэвин? — шепотом зовет Коннор. — Гэвин? Он хмурится и касается пальцами щеки Гэвина — пальцы другой руки по-прежнему сжимают ладонь Гэвина, так сильно, что это должно бы причинять боль, но Гэвин слишком расслаблен. Он ощущает только тепло — а еще член Коннора в своей заднице, и каждое микроскопическое движение вынуждает его вздрагивать и кусать губы. — Чего ты ждешь? — выдавливает он. И, подняв тяжелую от усталости руку, обхватывает затылок Коннора и притягивает его голову к себе. Их рты находят друг друга моментально, языки переплетаются — язык Коннора так глубоко, что это почти как минет, и Гэвин сейчас не способен на возбуждение, но его зажатый между их телами член заинтересованно дергается. Он чувствует электрические импульсы, прошивающие Коннора, как будто в собственных нервах, и это почти как новый оргазм, слабее, но сметающий Гэвина неумолимой волной нежности. Что этот робот со мной делает, думает он, сжимая плечи Коннора, во что этот чертов пластиковый пиздюк меня превратил? Он предпочитает не отвечать на этот вопрос.   Гэвин смотрит в потолок, слушает шум дождя и думает, стоит ли предложить переночевать? Коннор не ночует у него, когда приходит один — не то чтобы Гэвин предлагал, — но сейчас все кажется таким необычным. Гэвин усмехается: серьезно, да что с ним такое? Он совсем размяк, как будто происходит что-то особенное, а на деле все одно и то же: Коннор оденется, попрощается и свалит домой, нагибать своих братьев и заниматься какими-то своими не менее важными делами. Будто ему охота тут торчать. Коннор шевелится, и все внутри у Гэвина сжимается в ожидании. Но Коннор и не думает вставать. — Как у тебя получается ладить с братом? — негромко спрашивает он. Вау, думает Гэвин, вау, вот это вопрос. — Можно подумать, ты не знаешь, — он перекатывается на бок и подпирает голову рукой. Спокойное лицо Коннора в полумраке подсвечено только голубыми отблесками диода. — Никак я с ним не лажу. Ты с ним лучше ладишь, чем я. Коннор обдумывает. Будто тут есть что обдумывать. Будто Гэвин сказал что-то интересное и новое. — А раньше? — спрашивает он наконец. И первый порыв Гэвина — отшутиться. Или даже огрызнуться. Но — с внезапным волнением думает он — они что, разговаривают? Разговаривают после секса не о работе, не о погоде или новостях? Они говорят о том, что беспокоит Коннора? Коннор никогда не пытался говорить с Гэвином о том, что его беспокоит. Даже думать о таком странно. Гэвин облизывает губы. — Мне кажется, мы никогда нормально не ладили, — честно говорит он, — мы слишком разные. Иногда я вообще сомневаюсь, что мы родственники. Но это же не твой случай, верно? Вы-то точно похожи. — Ты так думаешь? В голосе Коннора нет сарказма, и это заставляет Гэвина задуматься. Он хмыкает: на самом деле, вряд ли они похожи. Вон с Девять они совсем не похожи, даже во внешности со временем начало появляться все больше различий, а уж характеры у них всегда были разными. Этого нового «брата» Гэвин никогда не встречал лично, и по описанию Девять он тот еще говнюк, но Девять так себе разбирается в людях и андроидах: Коннора он считает милейшим созданием, так что их загадочный брат может оказаться как исчадием ада, так и ангелочком. — Я знаю, Девять тебе много про него рассказывал, — Коннор снова как будто читает мысли. — Но он совсем не такой. — А какой? Коннор молчит, и Гэвин думает: вот и вся откровенность. Сейчас он улыбнется и пойдет в душ, а потом, возможно, свалит в гостиницу или все же вернется домой, разнимать этих придурков или помогать Девятке прятать тело… — Он хороший, — говорит Коннор наконец. — Знаю, это звучит глупо — возможно, наивно. И он специально выводит Девять из себя, Гэвин, и однажды выведет. И я не знаю, что тогда буду делать. Перспектива так себе. — У Девятки терпения хватит на десять таких, как ты, — Гэвин ловит себя на том, что его голос звучит почти успокаивающе, и вяло удивляется. — Его хрен доведешь. Но почему ты сам не угомонишь этого придурка, если он бесит специально? — Это сложно объяснить. — Ну, я думал ты спец по объяснениям. Пауза затягивается, потом Коннор придвигается ближе, рукой проводит по ребрам Гэвина — не с намеком, а будто в задумчивости. — Он считает, что я его предал, — он говорит ровным голосом — слишком ровным, чтобы Гэвин поверил в его невозмутимость. — Он меня не простит. Гэвин открывает рот, закрывает, откашливается. Он не помнит последний раз, когда кто-то рассказывал ему что-то настолько личное и ждал в ответ совета или хотя бы сочувствия. — Слушай, — начинает он. На самом деле он понятия не имеет, что там произошло между этими пластиковыми придурками, что за драма, но ловит себя на том, что тщательно подбирает слова. — Слушай, если бы он тебя не простил, то наверняка сейчас сидел бы в подполье и планировал, как тебя пришить, а не торчал бы у вас дома и действовал на нервы Девятке. Звучит, на его вкус, вполне убедительно. Коннор улыбается, как будто Гэвин действительно смешно пошутил, но тут же снова серьезнеет. — Он всегда был мягче меня. Не такой… «Пизданутый?» — хочется закончить Гэвину, но он только хмыкает. — Активный? — предлагает он. Коннор кивает. — Мы долго были только вдвоем, и он всегда, — Коннор снова проводит рукой по боку Гэвина словно бессознательным жестом, — всегда был веселый и позитивный, его не тянуло наружу. Эти сухие определения ни о чем не говорят Гэвину, но уж сам Коннор — это точно — не был веселым и позитивным, когда Гэвин с ним познакомился. Он был язвительным и наглым и смотрел на кожаные мешки свысока. Сейчас у Гэвина от этого кровь отливает от головы и приливает к члену. Да кому он врет? Она и тогда приливала. — Может, ему просто нужно время? Просто потерпеть, пока он не успокоится и не простит тебя — ну или попытается кокнуть, и тогда Девятка кокнет его, и не вваливайтесь ко мне ночью за советами, куда деть труп андроида. Шутка так себе, но Коннор все равно смеется. — Мы без тебя справимся с этой простой задачей. — Очень стремное заявление, жестянка, — сообщает Гэвин. — Я это знать не хотел. — Хотел. Теперь Гэвин и сам смеется. Почему с этим андроидом никогда не скучно? — Ладно, хотел. Но что я пытаюсь сказать, — он качает головой, — что надо подождать, и все наладится. — А если не наладится? Коннор смотрит на него так, словно и правда ждет ответа. — Наладится, — твердо отвечает Гэвин. Совет так себе, он знает — но Коннор улыбается мягче, и что-то в этой улыбке придает Гэвину решимости. Решимости взять яйца в кулак. — Останешься у меня? — небрежно спрашивает он. Ничего такого, обычное предложение, почему бы ему не предложить остаться до утра любовнику — Гэвин вздрагивает, произнося про себя это слово. Они ведь любовники, да? Молчание длится, и длится, и длится, и Гэвин уже готовит какую-нибудь не самую злую шутку, чтобы ответить на отказ, хотя кого он дурачит, будто у него есть не злые штуки… — Конечно, — тихо отвечает Коннор и подается вперед, целуя Гэвина в подбородок. Его глаза блестят — может, от веселья, а может, от чего-то другого. — Конечно, если ты не против. Гэвин не против. Еще как не против. — Чувствуй себя как дома, — отвечает он. И целует Коннора в ответ. Он, в конце концов, совсем не хочет спать.