90% порно, 10% любви

Жизнь напоминала дешевое порно. Тот же поток мутных филиологических жидкостей. То же полное отсутствие внятного сюжета

Холодная, твердая ржавчина металлического каркаса впилась под ребра, вдавливаясь с каждым толчком всё сильнее. Лерка прогнул изящно спину, упираясь в пружины ладонями, заведомо зная, что Дорохин за это лишний раз «спасибо» не скажет. Лерка должен в этой сцене быть ПОКОРНЫМ. Именно с больших букв, упаднически-непроницаемо покорным, а не своевольным. Для Дорохина в покорности было мало символов: подчинение, растерзание, принятие. И Лерка принимал, но отводить руки за спину и терпеть, как его задницу пользовательски вертят из стороны в сторону, — нет, этого он не потерпит. Никольский уперся лбом в железку, чувствуя, как член внутри елозит уже не так спокойно, как десятью минутами раньше. «Скоро кончит, урод!» — понял Лерка и потянулся к своему собственному, полувялому, уставшему от скачек, и принялся дрочить в умеренно-быстром темпе, догоняя. Ему нужно было успеть вовремя, чтобы Дорохин традиционно завопил «Снято», довольно потирая вспотевшие ладони, — потому что в «Сахарных мальчиках» оргазм должен быть синхронным. Лерка чувствовал себя пловчихой. Он покосился на съемочную группу. Сеня Баренцев, оператор-лентяй и семьянин в одном лице. Для близких — видеорежиссер научных фильмов, на деле — снимает по выходным порево малолеток за бабки покрупнее. Ну, как «малолеток»? Лерка готов был хихикнуть в ладошку, но сдержался: переснимать еще один дубль их феерического финала желания не возникало. Никольскому было слегка за двадцать, но вот с виду с трудом дотягивал до проходной, чему был несказанно рад Дорохин, вылепивший из его задницы храм гейского почитания. Кто там дальше? Лёнчик Магорцев, стилист, еблемейкер. Собственно, он тем и занимается, что из них, двадцатилетних кобелей, вытаскивает моложавость. Рубрика «из тринадцати в тридцать», но наоборот и с рейтингом 18+. Следом Анечка, их невероятно энергичная горе-сценарист. То ли дура, то ли прикидывается. Лерка её не выносил на дух: она всегда с сочувствием гладила ему плечи перед каждой съемкой, и Никольский готов был им плеваться — в этом всём не было ни капли правды, лишь маска, которая удобно надевалась в нужное время. Вербовкой мальчиков занималась она. Искала в соц.сетях, в тематических группах, писала три емких «хочешь заработать денег?» и цепляла на удочку. Денег хотелось всем, особенно легких, невесомых. Что еще нужно гею? Секс, купюры, секс и опять купюры — на это и давили. Лерке не так был нужен секс, а вот бабки позарез, он и повелся. Сулили сказочные богатства, не обманули, но вот о цене вопроса умолчали. Для Никольского секс всегда казался романтической блажью — только по большой любви и после трех месяцев полноценных свиданий. Лерка был мечтателем и верил в счастливое, светлое будущее с тем самым. Не дождался — счастье свинтило за бугор, оставив на Никольском долг в пару миллионов. Лерке такие деньги и не снились: из универа его со скандалом отчислили, а в кафе, где он каждый вечер пробивал посетителям позиции, и за четыре года не вернешь. Он первый месяц и знать не знал, что бывший любовник не утащил свои кошмарные суммы за собой, а по-дружески спихнул на Лерку. А когда пришли молодчики под два метра ростом требовать награбленное — пал духом. У родителей просить бесполезно, они едва сводили концы с концами, друзей у Никольского не водилось, богатых дядь и подавно не было. Он пробовал искать подработки, но денег не хватало даже на относительно стабильную жизнь. От оплаты комнаты, коммуналки и скудного пропитания оставались гроши на дорогу туда-обратно. Но Лерка и тогда не пал духом — в этом он был специалистом. Неунывающий, плывущий в сторону горизонта, к свету и счастью. А потом появилась «annet_4531», притащив за собой то самое сообщение из трех слов. И Лерка прыгнул. Поначалу было страшно. Первая встреча с великим и ужасным Дорохиным прошла более чем неприятно: лысый дед в модных наколках заставил Никольского снять штаны с трусами до щиколоток. Лерка стоял тогда, светил голым задом, а на него смотрели, словно на рульку в мангале, и как бы оценивали, какой кусочек посочнее да послаще. Дорохин Леркины прелести оценил в десять из десяти и нарек «будущей телезвездой». Так и случилось в определенном смысле. У каждого актера, как стало понятно уже позже, был свой независимый рейтинг от зрителей. Простыми словами — собственный уровень «дрочливости». Эта оценка складывалась из опроса пользователей под каждым видео, и если раньше Лерке казалось, что задница заднице вровень, то на деле все было гораздо интереснее. Первый ролик был «ознакомительным». Пару минут Лерка в кадре тихо отвечал на вопросы Дорохина, пока перед его лицом туда-сюда летала камера, пытался изобразить улыбку и страшно нервничал, теребя пальцами пижаму. Магорцев горестно вытирал глаза платком — на худощавом и маленьком Лерке пижама выглядела, как на узнике Освенцима. А что поделать, если денег хватало на манную кашу и банку кильки в томате? Вопросы кончились, и Дорохин скомандовал движением руки вверх-вниз — этот жест был Никольскому предельно понятен. Лерка принялся медленно гладить себя по груди, стараясь отвлечься от Костика, от не сводящего взгляда Дорохина, от Аньки и от незнакомого мужика, но выходило плохо. Он понимал пятой точкой, что сейчас возбудиться — первостепенная задача, но член оставался мягким и вяло болтался между ног. Никольский вспоминал всё, что приходило в голову — упругие задницы, маленькие яички, мягкие дырочки, но эффекта не было от слова «совсем». И Лерка позорно уронил первую слезу. Он ждал, что Дорохин активно замашет руками в протесте, но на площадке всё так же тихо. Никольский стоял, сжимая в правой ладони член, и тихо рыдал, не отрывая взгляд от камеры. И в какой-то момент мужик, который и представиться-то не успел, вдруг скинул пальто, аккуратным движением закатал рукава до локтей и вопросительно глянул на Дорохина. Тот кивнул. И уже через секунду на Леркин член легла чужая ладонь. — Что вы.? — Не бойся, маленький, сейчас помогу! И он, практически не прилагая усилий, одетый, без признаков активных домогательств довёл Лерку до звезд за две минуты. Он кончал громко, вцепившись пальцами мужчине в плечи, а тот горячо дышал в подставленную Леркой шею. И вопреки всему Дорохин таки выложил это унылое недопорево, да еще и на главную с вопиющим «ПЛАЧЕТ ВО ВРЕМЯ ОРГАЗМА». С этого дня Лерка и стал знаменитостью, да только не так, как того хотел. После всплеска порно-популярности пазлы складывались через жопу — Никольскому, стараниями Дорохина, открылся путь в «лучший мир» — в мир жесткого контента. Плачущий Лерка оказался востребован куда больше, чем счастливо подмахивающий навстречу очередному члену, и спустя пару-тройку стандартных роликов из серии минет-секс-кончил картинка изменилась. Сначала в дело пошли легкие шлепки, но Никольский не Никольский, если бы сразу начал возмущаться, затем — одну руку в наручники, вторую — за спину, но и здесь Лерка стерпел. А вот когда Дорохин притащил на площадку устрашающе-агрессивные устройства, Лерка устроил бунт. — Зая моя, смотри сюда, — Дорохин тонкими пальцами натыкал на телефоне цифры, и повернул к Лерке экран, — столько ты заработаешь за обычное видео. Лерка кивнул — столько он и зарабатывал. — А вот столько, — режиссер опять провел по экрану рукой, нажимая на сенсоры, — за ролик с небольшим, — он чуть понизил голос, и Никольский понял, что тот лукавит, — количеством БДСМ. Там совсем немного, Лерочка, тебе понравится. «Лерочка» глянул на экран — боль он терпеть не мог, а вот сумма ему уже нравилась. Так он с легкой руки ушёл в жесткое порно. — СНЯТО! Лерка чувствовал, как по ляжкам стекает сперма. Костик, его сексуальный истязатель, по-дружески протянул руку: — Как ты, не больно? Никольскому было не то, чтобы больно, скорее неприятно — от спермы тянуло в животе. Ребра болели, натертые пружинами кровати, а тюремная роба сдавливала горло. Сегодня они снимали картину «охранник-заключенный». — Сойдет, сам как? — Как по маслу, — хохотнул Костик, вытирая член бумажными полотенцами. Он заботливо оттяпал кусочек, протер леркины ягодицы. — Ай, звезды, любо-дорого смотреть! — Дорохин осмотрел Лерку с головы до ног. — Похорошел ты, Лерочка, сразу видно, что деньги из тебя человека сделали. Уже не такая дрыща, как раньше. Сколько ты у нас, месяца три? — Четыре, — поправил тот, натягивая трусы. Хотелось в душ и спать. Мобильный завибрировал тихой трелью. — Деньги отправила, проверь, — Анечка помахала мобильным с улыбкой. «Сука, ну точно» — подумал, улыбаясь в ответ. — Когда следующий раз? Дорохин промотал календарь: — Через неделю, двадцатого. Удобно? — Как будто это кого-то волнует… — И то верно, — улыбнулся Дорохин и пожал на прощание руку. В душе они с Костиком перебрасывались незначительными фразами, обсуждали съемки, свою нелегкую жизнь и порно в целом. Лерка вопросов не задавал, а партнер по работе и не напрашивался — друг о друге они знали мало. Наверное, решил для себя Никольский, имя у Костика и вовсе другое, но на рожон не лез. У всех здесь свои причины продавать себя за деньги. — С кем ты уже снимался? — Костя вытирался полотенцем, с интересом рассматривая голого Лерку. — С Кэнди, Адамом, Санькой и с тобой, а ты? Костя почесал репу: — Честно? И не вспомню. Я тут три года. — И никто не запомнился? — Знаешь, мне поначалу, когда я только пришел, казалось, что это невозможно — не помнить, с кем ты спал. Ну, все же разные, у всех свои особенности, черты, тела, — он натянул шорты, щелкая пуговицей, — а потом вдруг начал забывать. Какие-то эпизоды мелькали в голове, а имена уже и забыл. — Вообще-вообще никто? — Лерке казалось, что так не бывает. Он помнил Кэнди, ебаря-террориста из ролика «Детки стонут», где они обливались сливками, а потом Никольский часа два их из задницы вымывал. Адама, который разъебал Лерку так, что тот потом три дня ходил враскорячку. Саньку, смешного рыжего толстяка, объездившего вдоль и поперек. Ну и Костика помнил. — Ну, — замялся Костик, распутывая провод от фена, — разве что лица. Лерка натянул футболку. За окном моросил мелкий дождь, карман грели деньги — впервые за долгое время хотелось жить. — Пива хочешь? — Никольский сам от себя не ожидал, но предложил. Так ему претила долгая поездка домой в душном вагоне летнего метро. — Угощаешь? — Почему б и не угостить.

***

Домой он вернулся затемно. Соседи по квартире уже разбежались тараканами, но Лерка знал, что утром получит нагоняй от Васильича. Тот пил без передышки, но сон имел чуткий, от того и просыпался с каждого шороха, и Леркин заход домой после полуночи явно не оценит. Они с Костиком три часа лакали пиво в баре у студии, перетирали кости Дорохину, делились впечатлениями, и Лерка впервые за долгое время понял, что отдыхает. Не гонится за деньгами, не волочит ноги домой после смен в общепите, а именно отдыхает. Не в одиночестве темной комнаты и не с грузом миллионных долгов. Лерка по-быстрому ополоснулся, завязывая длинные волосы в пучок на макушке, нанес маску из чудодейственной глины и ушёл докуривать предсонную сигарету на ветхий балкончик. Сигареты уже не казались никотиновой дурью, а приобрели незаменимое свойство залечивать день и латать раны — с каждой тягой Никольский отпускал накопленное. И порно, и бывшего, и свою незавидную участь. Ничего, он прорвется. Так и уснул, думая о том, что в один прекрасный день это всё исчезнет, как страшный сон. Утром привычно перевел двадцать тысяч на счет коренастых молодчиков и по обычаю пересчитал. Он выплатил уже двести двадцать тысяч. До светлого будущего остались копейки — всего лишь миллион семьсот восемьдесят тысяч. За хард-съемку он каждый раз получает стабильные сорок. В месяц — около шести-семи ходок. Лерка верил, что он справится. Не загнется и справится. На кухне ожидаемо получил по шее. Николай Васильевич по жизни был не в духе, но этим утром его особенно довела водка, и на Лерку он вылил таких словесных помоев, что тот и вовсе решил сбежать пораньше. Оделся наскоро, по обычаю закрутил на голове гульку, запихнул в карман пачку сигарет и вынырнул из дома, пока Васильич не опомнился. В городе летом было душно. Не от погоды и плавящегося асфальта, а от ощущений — столица давила куполом на голову. Хотелось сбежать, но некуда, и Лерка опять решил идти, куда глаза глядят. Бродил по улицам, купил банку сладкой газировки и просидел на лавке часа два, рассматривая воду в реке. Желтые листья уже помалу начали спускаться вниз, и осень отчетливо махала в приветствии. Скоро холода, и он вспомнил, что пуховик давно разошелся по швам. Еще один сезон не переживет: ни пуховик, ни Лерка. Телефон ожил в кармане. 15:45 annet_4531: > Сегодня свободен? 15:46 valeriro: > Да, а что? 15:46 annet_4531: > Нужен к 18:00. Успеешь? 15:47 valeriro: > Дорохин сказал, что до двадцатого я отпускной. 15:47 annet_4531: > Платим полсотни. Лерка присвистнул. Про отпускной забыл мгновенно. 15:47 valeriro: > Буду. Домой вернулся быстро, даже заказал такси. В душ метнулся молнией, открутил верхушку шланга, оставляя трубку оголенной. Подготовку он не любил, но Дорохин был неумолим — никакой антисанитарии в его студии, и все подчинялись, Лерка не исключение. Он наскоро вытерся, надевая свежее белье. Половина пятого, стоило поторопиться. Есть не стал из тех же соображений, лишь слегка подсушил волосы феном, сбрызнул себя парфюмом. Васильич косо глядел на него из прихожей, и Лерку этот взгляд бесил неимоверно, но возможности съехать не было, и он терпел. Опять. — На свидание? — усмехнулся сосед, почесывая рыхлый живот. «Жирный мудак» — подумал Лерка, но вслух ответил иначе: — Куда ж еще в мои-то годы. И сбежал восвояси, подальше от пьяного соседа и захламленной коммунальной квартирки. Никольский её ненавидел всей душой. В студии пахло хлоркой и порошками — не зря Дорохин расстарался, переделывая мрачную каморку в прачечную. Перед тем, как тебя натягивает очередной актер Больших и Малых, последнее, о чем хочется думать — не осталось ли на простынях пара-тройка капель чужого ДНК. Лерка прошел по коридору, завернул за угол и постучал в дверь. — Заходите! Никольский тихо зашел в кабинет, рассматривая посетителей. Дорохин, Анечка, Магорцев и незнакомец в пальто, возрастом с виду на год-два старше самого Лерки. — Лерунчик, дорогой, садись, — Дорохин указал рукой на кресло, но Лерка с первого раза, кажется, и не услышал. Пялился на режиссера, как баран на новые ворота. «Дорогой, это ж надо! Не иначе как праздник!» — но на место-таки уселся. Косым взглядом окинул парня. Загорелый, рукастый, плечи широкие, каменные, глаз не видно, но лицо не бабско-милое, мужское, фактурное. Лерке такие нравились. — Познакомься, это Шимон. — Симон? — глупо переспросил Лерка, на что получил суровый взгляд в лоб. — Ши-мон, Лерочка, ты такой у нас смешной! — поправил Дорохин, а Никольский сразу решил, что будет звать того не иначе как Симон. — Здравствуйте! — это Лерка кивнул, но парень даже не дышал в его сторону. — Шимон — сын Томаша, вы с ним общались в первый день на съемочной площадке, — и так косо глянул, что Никольский сразу понял, принял и осознал, что эпизод с отцовской дрочкой лучше забыть, как страшный сон, — Сегодня и следующую неделю он будет с нами перенимать тонкости бизнеса, так потребовал Войцех-старший. Лерка хохотнул. Если бы в их «бизнесе» были тонкости, то ему б не пришлось переживать, что однажды со съемок он вернется без прямой кишки. — Ага, а я на этом празднике жизни в качестве кого? — Томаш хотел, чтобы Шимона сопровождал в городе кто-то молодой, одногодка, с мозгами. Да и ты единственный, кто говорит на чешском, как на родном. — То есть сниматься не будем? — Лерка уже пожалел, что отполировал задницу до блеска. — Будем, но по лайту, ради ознакомления. — С кем? — С Кэнди. Лерка горестно вздохнул — из всей порно-труппы он меньше всего любил Кэнди. Если по-простому, то Юру Кандинского. Член у Кэнди был отнюдь не сахарный, и с легкостью мог посоперничать с бейсбольной битой. И что в понимании Дорохина могло быть «по лайту» Лерка не понял. Они еще минут десять поболтали ни о чем, а потом Магорцев увёл погрустневшего Лерку на грим и костюмы. Сегодня в кадре из Никольского делали школьника, из Кэнди — учителя старших классов. Юрка сочувственно помахал через ширму, знаками изображая извинения — еще в первый раз Лерка обматерил его за большой прибор так, как в жизни никому еще не выговаривал. — Не вертись, всю прическу испоганил! — Лёнчик обиженно вздохнул, принялся копаться у Лерки в волосах. — Лёнь, а что это за перец? Наш будущий папик? — А тебе всё-то тут интересно, да? Сказали же, преемник. — Да по нему ж видно, что в жопу он двигал всё это преемничество. Небось отец по шапке надавал, — решил для себя Лерка, удовлетворенно кивая. Лёня хмыкнул: — Мне б кто на ладошке такой бизнес принес, я за такие бабки б всю свою гомофобность заткнул. Никольский крутанулся, сбивая руки Магорцева с головы: — Да брось! Гомофоб, он-то? С отцом чешско-польско-украинского порева? — Ну ты и козлина, Лерочка! — это Лёнчик обругал за повороты-пируэты и потрепанную укладку. — Такие слухи ходят. — Вот это финт ушами. А что ж это его отец так душит? — Да кто этих богатых разберет, мало ли какая вожжа под хвост попала. Лерку запудрили, закрутили, натянули на тонкие бедра и плечи школьную форму, больше, правда, походящую на матроску, и отправили восвояси. В студии уже творился хаос — Дорохин руководил подрядом монтажников, пока те косо-криво расставляли парты в самодельном классе и собирали вручную стулья. Камера-мены уже наворачивали круги, и Лерчик в очередной раз представил, что снимается не в порно, а в настоящем кино. — Заранее извини, — Кэнди выскочил как чёрт из табакерки, поправляя складки на рубашке. — Да знаешь куда свои извинения засунь? Я после тебя ни сесть, ни встать не могу. Лучше пусть Санька по семь кругов дерёт, чем ты. — Я постараюсь нежнее. Лерка приуныл еще сильнее. «Нежнее» у Кэнди означало «без крови», да и то раз от раза. Никольский обвел взглядом студию. Новоиспеченный порно-магнат сидел, как восковая статуя, неподвижно и безмолвно. Кажется, и вовсе старался слиться с местностью, залипая в телефон. «Его можно понять. Будь я на его месте, наверное, б сбежал», — подумал Лерка, но знал, что между ним и Шимоном слишком большая пропасть. Никольский не на его месте. — Трехминутная готовность! — скомандовал Дорохин, усаживаясь в кресло. Лерка еще раз глянул на сценарий из пары строчек. Всё предельно просто: он опоздал на контрольную по математике и теперь шел на анальную отработку. Вот так вот, и никаких тебе продолжительных диалогов, катарсиса и сюжетных ответвлений. Минет-секс-оргазм. Почти по лайту, как и обещали. В процессе съемок всё пошло наперекосяк. Сначала Кэнди и правда пытался быть нежным, трогал Лерку за волосы, шептал на ухо сценарные глупости, мягко опуская к вставшему члену. Никольский даже благодарно пытался заглотить, но получалось с трудом — проще удавиться, чем заглотить такой булыжник. Юрка не напирал, позволял самому контролировать глубину, мягко вбиваясь Лерке в горло. Он тихо постанывал, ощущая, как маленький язык проводит дорожку от яиц до головки, лаская чувствительно, мягко. Но потом процесс ускорился. Сначала Дорохин замахал на «стоп», ругая за щенячьи нежности, а потом и вовсе изменил сюжет. Теперь Лерка не просто «опоздун», он еще и двоечник, которого нужно наказать. Юрка ради приличия посопротивлялся, но тщетно, и Никольский тихо зашипел, когда после «кадр 5, дубль 2» Кэнди вдавил в задницу член с размаху. Лерка терпел. И когда его грубо схватили за бедра, вцепляясь подушечками в выпирающие кости, и когда въезжали со скоростью бронебойной пули. Он старался изобразить ПОКОРНОСТЬ, как это любил Дорохин, заводил руки за спину, упирался коленками в ножки парты и елозил, стирая подбородок, по дереву, но всё равно чувствовал боль. Как она отдается в глубине, как теряется внутри, а потом расползается по телу, заставляя сжимать зубы, вяло подмахивая. В этом и был минус Кэнди — его нежности хватало до того момента, пока Дорохину не приспичит увидеть леркины слезы. А это и было в рейтинге. Никольский постоянно плакал от боли — он терпеть не мог этого чувства собственной беспомощности, но это и подняло его в списке на первое место быстрее, чем взлет самолета. Он весь из себя казался маленьким и тощим, побитым жизнью ребенком, и первое видео в огромной по размерам пижаме закрыло все педофильские гештальты подписчиков их сайта. Лерочка был милым, по-детски беззащитным, вызывающим жалость и плакал, «как котеночек» по словам Дорохина. Вот и сейчас, чувствуя, как Кэнди поднимает ему ногу, цепляя под коленку, Лерка испуганно распахнул глаза. Эту позу он ненавидел — член проникал еще глубже, расширяя стенки, и боль связывалась в тугой узел. Он не успел выдохнуть, как Юрка засадил снова, и Лерку выгнуло на двести двадцать процентов, выбивая слезы. — Zastávka! — голос звучал издалека, надрывно, криком, и Лерка выдохнул, ощущая, как внутри поставили на паузу. Дорохин возмущенно взвизгнул, но Шимон уже вбежал на площадку, огибая парты. Взбешенный, испуганный, шокированный… чем? Леркиным позором? — Okamžitě to vyhoď, ty zrůdo, — рявкнул на Кэнди, но тот непонятливо перевел взгляд на Дорохина. Лере даже на секунду стало смешно: от члена в заднице его спас без пяти минут владелец порностудии. Еще и умудрился назвать Юру «уродом». Режиссер кивнул, потирая виски, и только тогда Юрка вышел. Лерка почувствовал, как по ноге течет. Порвал, сука. Он бы рухнул на пол, но Шимон подхватил под руки, и Лерка заплакал уже по-настоящему. С надрывом, хлюпая носом. Между ног обжигающе болело, но не от этого так пробило. Деньги. Ему не заплатят за съемку, если она не окончена. — Опустите, пожалуйста, нам надо доснять, — Никольский перешел на чешский и попробовал оттолкнуть от себя руки, но в ногах дрожь мешала стоять, и он только сильнее вцепился в нежданно-негаданную помощь. — С ума сошел? Ты весь в крови! — он обернулся, корча лицо, но не отпустил Лерку. И тут, увидев, как оператор медленно обходит за спину Никольскому, продолжая снимать кровавые подтеки, взвыл сиреной. — Да вы не в себе, ему же больно. Съебись! — это уже Сене, не отпускающему камеру. — Шимон, вы не переживайте так, — Дорохин пытался быть милым, говорил медленно, протягивая каждую букву. Лерка догадался, что тот на взводе — недобосс испортил лучший кадр сезона, — Лерочка знал, на что шёл. — Отец в курсе, что за мерзость вы тут творите? Это насилие, за такое могут и посадить! — Ну что вы, конечно знает. Он сам раскрыл потенциал Лерочки, знает, на что способен мальчишка. Спросите у него сами. Шимон, все еще придерживая ни живого, ни мертвого Никольского перевел вопросительный взгляд на Лерку. У того пересохло в горле и продолжало печь в заднице, он был на грани. Перевел взгляд на поляко-чеха, сглотнул слюну, выдыхая полной грудью, и повернулся к Дорохину, сжав кулаки: — Снимаем дальше.

***

Мокрое полотенце коснулось лба, а под носом появился раздражитель. Лерка сделал вдох, но спирт проник в ноздри, и он наконец-то открыл глаза, слипшиеся от слез и спермы Кэнди. — Ты так себя убьешь, Лерочка… Магорцев и неизвестный в форме скорой обхаживали его, как детсадовца. Никольский сделал попытку встать, но спину и бедро кольнуло так, что он едва сдержал в себе крик. — Никольский Валерий Филатович, двадцать лет, — зачитал медбрат с карточки, расписываясь размашисто биковской ручкой, — ваш коллега прав. Вы хотите на всю жизнь остаться инвалидом? — Я не… — Гематомы, травма анального отверстия, обильная кровопотеря, — перебил с укором, а потом перевел взгляд на Дорохина, притаившегося в углу, — я по-хорошему сейчас должен бежать в полицию, мальчика едва не пришлось госпитализировать. — Мы вам хорошо заплатили, делайте свою работу, — процедил Дорохин, скрестив на груди руки. Медбрат покачал головой и посмотрел по-отцовски на бледного Лерку: — Оно тебе нужно? Неужели деньги? — Это не ваше дело, — сплюнул, но вышло это всё так жалобно, что у сотрудника неотложки не получилось обидеться, — Лерка умел вызывать сочувствие. Его еще раз осмотрели, выписали специальные таблетки, два вида свеч для его бедной задницы, постельный режим и «отгул на две недели», но Лерку беспокоило не это. — Мы всё сняли, мне заплатят? — Да, сняли. Отдыхай, — Дорохин кивнул и вышел следом за Магорцевым и доктором, провожая последнего к выходу. Лерка остался наедине с болью. Он вытащил телефон, на карте — плюс полсотни за кровавый секс с рыдающим Леркой. Перевел тридцать молодчикам. Один миллион семьсот пятьдесят тысяч красных бедер осталось до свободы. Никольский справится. — Как ты? — Ленчик опять вернулся, прикрывая дверь. — Средней паршивости. — Всполошил ты Шимона, даже досматривать не стал, выбежал, хлопнув дверью так, что гирлянда с косяка свалилась. — Непривыкший к нам, ебливым пидарасам, — попытался пошутить Лерка, но вышло как-то неуверенно. — Пожалуй, да. Тебя подвезти? — Нет, на такси доберусь, спасибо! Магорцев еще раз попытался, но Никольский был уверен, как никогда — пускать работу в личную жизнь он уж точно не планировал. Через час, после душа, он наконец-то относительно оклемался, впихнул первую свечку и запил обезболивающим, чувствуя, как его помалу начинает клонить в сон. Лерка накинул вещи, с трудом натягивая джинсы, захватил сумку и спустился вниз. На улице жарко, сыро после дождя, неуютно. Как будто все вокруг знают, что пережил Лерка часом раньше. Он закурил, щелкая зажигалкой, и выдохнул дым в воздух. Вот его палочка-выручалочка, и никакой магии. — Ты должен быть дома, лежать и пить воду, — раздался голос справа, и Лерка едва не выронил сигарету. Шимон-Симон, закинув ногу на ногу, сидел на лавке. Молодой, обеспеченный, в костюме цвета слоновой кости. На запястье — дорогие часы с кожаным ремешком. «Наверняка, как половина моего долга!» — с завистью подумал Никольский. — Я уже вызываю такси. — Не нужно, я подвезу, садись. Он снял с сигналки тачку напротив — Лерка еще раз завистливо хмыкнул. Богатому мальчику — хорошая тачечка. — Ты разве тут живешь? Симон улыбнулся, покачал головой. — Нет, ты про машину? Взял в аренду на неделю. — И сколько стоит BMW на неделю? — уточнил, рассматривая синенькую четверку. — Недорого, восемь в сутки, — буднично выдал Симон, приоткрывая дверь, — садись. «Немного?!» — Лерка чуть не схватился за сердце. — Я еще не соглашался. — А я и не спрашивал твоего согласия. — Симон, это лишнее. Поляк-чех обернулся удивленно: — Я Шимон. Ши-мон. — Да не могу я, — признался Лерка, закусив губу, — мне немного трудно выговаривать букву «Ш»… Никольский ждал расспросов, стандартных для этой ситуации комментариев и историй про логопедов-целителей, но Симон просто-напросто кивнул. — Симон, так Симон, невелика разница. Садись, ты вообще стоять не должен после такого… И тут Лерка впервые за их недолгую беседу вдруг вспомнил, что часом ранее этот самый поляк-чех с отвращением наблюдал, как Никольского драли во все дыры. Лерку перекосило. — Я всё-таки пойду, хорошо? — Нет, не хорошо. Садись, я к отказам непривыкший, могу и расстроиться. И ведь сел. «Ну я урод, конечно. К Лёнчику так ни за каких коврижки, а к этому едва ли не с первого приглашения!» — решил Лерка, пристегивая ремень. В салоне пахло новой кожей, ароматической елочкой и парфюмом. Никольский повел носом — запах был незнакомым, грубым, но одновременно приятным. Табак, смола, дуб — аромат раскрывался постепенно. — Куда везти? — Коцюбинського 7, к1. Шимон тыкнул пальцем в навигатор: — Коцюбинського 7, к1, — он задумчиво почесал макушку, — это который автор? У Лерки от возмущения перехватило дыхание. Он едва справился с речью, потому что в его прошлом кругу университетских приятелей за такую фривольность можно было и словить трехтомником по лицу: — Это тот, который великий писатель! «Fata Morgana», «Що записано в книгу життя», «Тіні забутих предків», — он бы продолжил воодушевленно делиться и дальше, если бы не тонкий червячок сомнений, поселившийся в голове: где-то среди извилин мозга тлела мысль, что собеседник мало что понимает в украинской литературе. Поэтому, скомкав взорвавшуюся помесь из возмущения Симоном и восторгами к Коцюбинському, скромно добавил, — если дашь контакты, то могу скинуть ссылку на короткий пересказ. Шимон удовлетворенно кивнул и начал вбивать улицу в навигатор. На экране карта поплыла вниз, уткнувшись в нужный адрес. Поляко-чех присвистнул: — Вот это ты, конечно, далеко забрался! Ты же неплохо… «зарабатываешь», так сними поближе. — С чего ты решил, что неплохо? — Я спрашивал, не меньше ста пятидесяти в месяц. Лерка опустил глаза. Конечно, ему просто говорить о деньгах, когда они изо всех щелей валят пачками, а Никольский не из таких. — Свои причины. — Это мне тоже сказали. Лерка приподнял брови в изумлении: — И что сказали? — Что так ебаться можно только из-за «своих причин». — Ты же гомофоб, зачем лезешь во всё это? — Гомофоб? — Шимон изумленно приподнял брови и усмехнулся. — Хейтер жесткого порно скорее. — И подвозишь меня до дома, как принцессу? Шимон дернул плечом, заводя машину легким поворотом ключа: — А что я должен, по-твоему, делать? Лерка задумался. В его воспоминаниях любые проявления фобий автоматично равнялись избеганию. Он, например, боится собак и в клетку к волкам, чтобы побороть страх, не сядет. — Не знаю, но точно не конвоировать до дверей. — Не вижу ничего противоестественного. Они тронулись с места, и Лерка прикусил губу, зашипев — съезд с бордюра толчком вбился в поясницу, отдавая болью в зад. — Что сказал доктор? — Шимон с беспокойством осмотрел пассажира, как будто пытаясь понять, в состоянии ли он вообще ехать. — Никакого секса ближайшие две недели, иначе до конца жизни буду носить памперсы. — Вот и хорошо, отдохнешь от своих ебущих развлечений. Лерка закатил глаза и понял, что ошибку тот сделал намеренно: — Вот! Теперь ты больше похож на того, кто ненавидит порно, — и почему-то сразу спохватился. Конечно, так вышло с самого начала, но не задать вопрос он не мог. — Вообще нормально, что я на «ты»? «Водитель» обворожительно улыбнулся, махнув рукой в знак одобрения. Даже не умудрился пошутить про то, что с вопросом Лера опоздал. — Ты голодный? — чуть погодя спросил Шимон. Они уже пересекли бОльшую часть города на такой скорости, что у Лерки волосы дыбом вставали. Никольский честно кивнул. — Тогда давай сначала перекусим, а потом я тебя отвезу. — Но… — Я заплачу, не переживай. Лерка развернулся, сжав губы, и тихо спросил: — Зачем это всё? — Что «всё»? — Ты знаешь меня два часа, видел, как меня выебали вдоль и поперек, теперь везешь домой и зовешь на ужин? — В смысле? — Шимон вывернул руль, проезжая в переулок. — Ты же мой провожатый на всё то время, что я здесь. Дорохин же говорил сегодня. — И всё? Поляко-чех вздохнул. — Нет, не всё. Скажем так, ты вызываешь у меня материнские чувства. Лерка оторопел. К ремню потянулся машинально, но одного взгляда Шимона хватило, чтобы рука замерла в воздухе. — Что, думаешь, что жалею тебя? — Ненавижу жалость. Жалеют слабаков, а я не такой. — Верю, — Шимон крутанул руль, и они съехали в очередной поворот автострады, — ты чертовски напоминаешь его. — Кого? — и Лерка с удивлением понял, что в голосе без труда считывалось разочарование. А чего он ждал, собственно? — Младшего брата. — Он тоже спит с мужчинами за деньги? — предположил, но тут же засунул догадки подальше, стоило Шимону взглянуть на него исподлобья. — Нет. Знаешь, у нас с отцом отношения неважные. Шесть лет назад они с матерью развелись, и Франка отдали ей, меня — отцу. Суд запретил ему иметь с ними какие-либо контакты до того, как Фрэнни исполнится восемнадцать. — А почему развелись? И вообще нормально, что ты мне это рассказываешь? — Лерке даже стало неудобно от такой откровенности. Своей жизнью он делился редко, и от незнакомцев привык получать не больше, чем попросит сам. — Не такой уж это и секрет, — отмахнулся тот. — А развелись… по той же причине, что я порнофоб, а ты — рвешь задницу из-за денег. — Из-за долгов? — Лерка сам и не понял, как выболтал то, о чем хотел молчать, но Шимон и не заметил. — Нет, из-за порно. Представляешь, он говорил матери, что снимает документалки? Угадай, какой скандал она закатила, когда узнала. — И твоя мать его бросила? — Бросила? Да она отсудила почти всё его состояние. Остались только счета в банке. — А почему.? Шимон улыбнулся: — Почему она не забрала меня с собой? Потому что я слишком похож на отца. Никольский вспомнил первый день съемок, и мурашки табуном пробежались от загривка до поясницы. Сходство сына и отца было очевидным. Ужинать они пошли в «Кровянку», небольшой чешский паб. Лерка жадно глотал слюни, листая меню, но Шимон сделал выбор сам, аргументируя тем, что кто еще научит Никольского разбираться в их кухне, если не он. Так Лерка узнал, что Шимон все-таки чех, а не поляк — будет чем поделиться с Лёнькой. — На кого ты учился? — спросил все-таки Лерка, вцепившись в рульку. Горчица капнула на скатерть, но он и не заметил. И вообще он был доволен, что унылый день перерос в прекрасный вечер: поясница все еще горела, а под задницу он подложил подушку, но эти неудобства с лихвой покрывал напарник по ужину. Беседа была непринужденной и отвлекающий. — Попробуешь угадать? — Хм, — Никольский скептически осмотрел Шимона, как будто видел его впервые, что было не так далеко от правды — на врача? — Я похож на врача? — Ладно, на юриста? — попытка возникла в голове на авось. — Нет, давай еще. — Экономиста? — Тоже мимо. — Подсказку, пожалуйста. — Моя профессия связана с детьми. Лерка округлил глаза: — Да ладно? Учитель? — Не совсем, воспитатель детского сада. — Мда, твой отец был в восторге? — В полнейшем, если ты правильно считаешь сарказм. Никольский тревожно опустил голову в тарелку: — Неужели он так хотел, чтобы ты пошел по его стопам? Только порно, и больше никуда? — Ага. — Раз ты воспитатель, то, видимо, план пошел крахом? Шимон сжал губы в узкую полоску. Вопрос явно был неудачный. — Нет, не совсем, — он отвел глаза в сторону. Явно хотел добавить что-то посерьезнее, но вместо этого обтекающе отчеканил: — Иногда яблоку просто не дают упасть дальше от яблони. Как бы оно ни хотело. Тему они закрыли, и Лерка удачно переместил диалог в сторону поэзии и литературы. Обещанную ссылку отправил в мессенджер, довольно вписывая в телефон новый контакт. Домой его привезли к часу ночи, пьяного, но довольного. Шимон с интересом изучал окрестности. — Что-то типа гетто? — Нет, реальность, суровая и беспощадная. На большее денег нет. — Будь аккуратнее, — Шимон крикнул в приоткрытое окно, когда Никольский уже хлопнул дверью, вдыхая прохладный ночной воздух, — это место выглядит ненадежным. — Как и мы всё, — пьяно профилософствовал Лерка, салютуя на прощание. Он, приплясывая мазурку, добрался до квартиры, громко хлопая дверью — Васильича он не боялся, Лерке сейчас и море по колено. Уже в предсонном состоянии, балансируя на одной ноге, сфоткал таракана, сидящего на банке соли в кухонном полумраке, и отправил новому приятелю. Тот ответил практически сразу:

Это твой питомец?

Очень неухоженный, тебе стоит за ним приглядывать.

Спокойной ночи

Лерка уснул, пьяно улыбаясь.

***

— Ну, за такое только десятку, сам понимаешь, — Дорохин пожал плечами. — А если групповой? — еще раз надавил Лерка, настаивая на своём. Ему чертовски нужны деньги. Он готов пойти на крайности. Дорохин задумался, разблокировал планшет, щелкая ногтем по экрану. — Двадцатку, если ты согласен на всё. — На всё? — Ну, никакой чернухи не будет, мы такое не снимаем, но если ты готов на «кремпай», то без проблем. Лерка сжался. Сперму он ненавидел — горькая, вязкая, приторная, спускаясь в горло, вызывала лишь рвотные рефлексы. — Я согласен. Сегодня? — Да, через час, ок? В пятом павильоне. Он вышел на улицу, не замечая, как к глазам подступают слезы. Не от печали, а от жалости и ненависти к самому себе. Но ничего. Он же уже решил, да? «Справлюсь!» — сцепил руки в кулаки, выдыхая горечь собственной ничтожности, готовый отсасывать у пяти мужиков за жалкую двадцатку. — Ты что здесь делаешь? Лерка обернулся. Шимон опять его подловил некстати. — По работе. — По какой «работе»? Ты же на больничном! — он с трудом скрывал раздражение в голосе, но держался. — У меня не может быть больничного. — Это из-за того, о чем ты тогда говорил? Из-за долгов ты это делаешь? — Лерка замер — его подловили. «Значит, он все-таки услышал…» — Это? Ты имеешь ввиду то, что я трахаюсь в задницу с мужиками за деньги? — это прозвучало грубо, и Лерка понял, что вспылил. — Да, именно это. — Потому что не у всех есть… — Столько денег, сколько у меня? Это ты хотел сказать? — Шимон не выглядел обиженным, но и радостным Лерка бы его не назвал. — У меня нет другого выбора. — Выбор есть всегда! — Значит, я свой сделал. Хорошего дня! Никольский долго мылся в актерской душевой, натирая себя мочалкой. В соседней кабинке крутился Бакки, Витя Бакитов, откалывал шутки, громко смеялся, вульгарно потряхивая членом. Лерка не игнорировал, но и улыбался через силу. Выбор есть всегда? Бред собачий, нет у него выбора. Всё предельно ясно: будет отдавать деньги — хорошо, не будет — плохо. И молодчики уже рассказали, что «плохо» — это так, как Лерка себе даже не представляет. — Ты же не хотел минет, Лерочка? Что изменилось? Никольский вытерся полотенцем, накинул рубашку. — Перехотел. — Я буду нежным, — рассмеялся Бакки, и Лерка отвернулся. Витя и нежность крутились на разных планетах. На площадке уже ставили аппаратуру, тянули провода и настраивали свет. Актеры болтали в углу и проводили Никольского взглядом, стоило ему пройти мимо, кто-то даже приветливо помахал. — Ты с дуба рухнул, Лер? Тебя ж домой в ссылку отправили, на приключения потянуло? — Магорцев рассержено прокряхтел, как только Никольский оказался рядом. Выглядел он весьма недовольным. — Что вы меня отчитываете весь день? — огрызнулся Лерка. — Да никто тебя не отчитывает, просто головой надо думать! — Я и думаю. — Задницей ты думаешь, дурак. Вон, глянь, — он кивнул в сторону кулера. На диване восседал Шимон, не сводящий с Лерки взгляда, — завалился сейчас к Дорохину, чуть не выколол тому глаза. — За что? — Мол «эксплуатируете актерский состав, да вы с ума все посходили, бла-бла-бла». И знаешь что, прав этот поляко-чех. — Он все-таки чех, я три дня назад выяснил, — на автомате поправил Лерка, — и это не его дело. — Вот и Дорохин сначала так ответил, только потом этот ему пару-тройку ласковых шепнул, и вон что из этого вышло, — Магорцев ткнул пальцем влево. Дорохин, надувшись как мышь на крупу, сидел обиженной тенью в углу, не отлипая от мобилки. — Что это с ним? — Сейчас увидишь. — Макс, тут Лерка пришел! Дорохин обернулся, зло сверкнув глазами, и подозвал Никольского жестом. Не к добру. — Да? — Бесишь ты меня, Лерочка, — выплюнул Дорохин, вздыхая, — приворожил его, что ли? — Кого? — Да поляка этого сраного. — Он чех, — опять вставил пять копеек Лерка, но поспешил заткнуться — Дорохин к замечаниям относился не ахти как. — Да хоть араб! — он обернулся за спину, а потом опять посмотрел на Лерку. — Домой иди, что встал. Лерка приподнял брови: — Чего? — Чего-чего, домой, говорю, вали, у тебя «klid na lůžku», — спародировал чешский пронансиэйшн Дорохин, и Никольский понял, откуда растут ноги, услышав про больничный. — Не пойду, у меня съемка. — Пойдешь. — Не пойду! — повысил голос, махнув рукой. Внутри кипела лава. Да как он смеет вообще, этот чертов чех! Из головы вылетели и рулька, и запах елочки в дорогущей машине, и неспешная беседа на двоих. — Лера, я тебя сейчас как друг прошу, — змеей шипел Дорохин, — иди, пожалуйста, домой, иначе завтра ты вообще останешься без работы. — Да что я не так сделал! — он топнул ногой, обиженно и раздраженно. — Ничего ты не сделал, просто у кого-то, — опять скосил глаза, — слишком сильный материнский инстинкт. В его словах Никольский без труда услышал насмешку, но Дорохин был настолько близок к правде, насколько и сам не догадывался. Телефон крякнул, и Лерка машинально взглянул на экран, а потом удивленно посмотрел на Дорохина. — Это что? — Kompenzace, — процедил тот. Никольский понял, что и здесь постарался Шимон. — Да пошли вы все! — Лерка расстегнул пуговицы и швырнул в сторону рубашку. Он подлетел к чеху, наклоняясь. — Лер! — это Дорохин вскочил со стула. — И ты особенно, — крикнул Шимону в лицо, но тот и ухом не повел. Скрестил руки на груди и спокойно ответил: — Ты мне еще спасибо скажешь! — «Иди к черту» — вот что я тебе скажу! И вылетел из студии, хлопнув дверью. Двадцать тысяч уже не так грели карман. Это были не его деньги, Лерка подачек терпеть не мог. Он яростно открыл «Приват», щелкнул на «переводы», ввел номер. — Блин! «Даний абонент не зареєстрував картку в нашому банку, просимо…» — Я ему эти деньги в рот затолкаю, — решил, запуская руки в карман. Он шлепал в сторону метро, и люди, казалось, против воли отшатывались в сторону. То ли от того, что Лерка излучал волны агрессии, то ли от того, что выперся с голой грудью — футболка осталась пылиться в гримерной. Благо, что на фоне плывущего от жары асфальта Никольский не выглядел идиотом. Внутри от раздражения клубились наэлектризованные нервные клетки. Лерке требовалось срочно, до крика, проматериться. Но вместо этого мозг заработал с утроенной силой: нужно немедленно вернуть деньги. Перевести не вышло — абонент не абонент. Вернуться — так он же не тупой, чтобы просто так туда-сюда бегать. Неожиданно он остановился. Решение нашлось мгновенно. Лерка почти бегом долетел до перекрестка, сжимая кулаки, свернул за угол. Проспект потихоньку оживал — под вечер улица наполнялась жизнтю. Все куда-то спешили: кто домой, кто к семье. Торопились, громко сигналили, неслись, мелькая справа. Это Никольский любил — звуки города, четкий ритм и вечная торопливость. Он залетел в детский магазин, на радость охранникам, которые начали вставать при виде голой леркиной груди. Но на счастье консультант то ли из воздуха материализовался, то ли поджидал, но оказался перед Леркой мгновенно. Никольский второпях выпалил: — Где секция вот с этим? — и ткнул на картинку в телефоне. Консультант смерил леркины конверсы глазами. Дешевая подделка, что-то за копейки купленное на рынке. — Я точно покупаю. Мне очень нужно. Молодой мальчик выдохнул скептично, но доходчиво объяснил маршрут, провожая Лерку через лабиринты пазлов, настольных игрушек и фарфоровых кукол. Чуть погодя с улыбкой выдал: — Вообще у нас нет значка «запрещено раздетым», но это подразумевается. — Жарко, извините! — отмахнулся, сворачивая в нужную сторону. Лерка вычислил необходимое сразу. — Сколько? — Это коллекционка. Стоимость, — паренек нырнул в ценник, — четырнадцать тысяч, шестьсот двадцать гривен. У Никольского челюсть не упала только от того, что приблизительные цифры он уже знал заранее. Вместо этого воодушевленно спросил: — Открытка есть? — У стойки на кассе. Подарок перемотать лентой? Лерка кивнул. Пожалуй, лента — самое то. Открытку выбрал самую что ни на есть уродскую: грязно рыжего цвета со страшнючим попугаем на воздушном шаре. Инфаркт для любого дизайнера обеспечен. Консультант протянул ручку. — Девушке подарок? — Нет, козлу одному. Пацан удивленно ткнулся в надпись, распахнул глаза и поспешил как можно быстрее рассчитать Лерку. Дорога в обратную сторону показалась бесконечной. Во-первых, если Лерка не стал звездой инстаграма, то это только потому, что увесистая поклажа закрывала его лицо. Во-вторых, он едва не вписался в столб, чуть не споткнулся о бордюр и с трудом удержался на ногах, потеряв равновесие. В-третьих, ему пришлось останавливаться на передышки, потому что сил в нем особо от рождения не было. На проходной в студии его остановили, но, увидев довольную Леркину морду, только подвинулись, пропуская в сторону. — Это, блять, шо такое? — протянул Магорцев, выруливая из-за поворота. — Лерка, ты что ли? — Где этот дебил? — Дорохин? В студии. — Нет, чех этот сранный. — Пять минут назад был в гримерной. А это ты куда тащишь? — он ткнул пальцем в ношу никольского. — Сюрприз. — Потом расскажешь? — Ага, спасибо. — Ну ты вообще рисковый… Сфотать можно? Лерка завернул в гримерные, ткнул ногой дверь. Шимон в наушниках сидел на диване, рядом остывал крепкий кофе — другого в студии не держали. — Алло, начальник! Чех поднял голову и даже не успел удивиться. Только коротко глянул сначала на Лерку, потом — на подарок в красной ленте. Потом ткнулся взглядом в Никольского. — Это что? — и голос мягкий-мягкий, почти масляный. Лера понял, что возмущения не дождется. — Подарок! — гордо вынес вердикт Лерка и, сделав три широких шага, не оставляя пространства для маневров, вручил открытку. Шимон уже с улыбкой, с какой врач трепетно осматривает пациента, глянул на Никольского: — Серьезно? Сколько он стоил? Лерка покачал головой, на эту удочку он не попадется: — Секрет фирмы. И, откланявшись, вышел из комнаты. Эффект выходки его вполне удовлетворил. Шимон подошел поближе, запустил руку в игрушечную шерсть, провел ладонью по морде, ткнул пальцем в стеклянный глаз и громко расхохотался. Перед ним, раскинув мохнатые ноги в сторону, сидел голубой толстый баран в желтой бандане из коллекции «Овцы и бараны Вильмонта». Шимон еще раз опустил взгляд вниз. Рыжая открытка в стиле девяностых, страшный рисованный попугай в аляповатых перьях умостился толстой кривой попой на сивом шаре. Слева — облачко диалога и размашистая подпись: «Nejsem na prodej». (прим. пер. «Я не продаюсь»). Лерка пер через весь коридор с довольным видом, присвистывая на ходу. Жалел только о том, что не взял с собой фотоаппарат, чтобы запечатлеть эту феерию эмоций. Нет, Никольский определенно был горд собой. Не потратил, не проглотил, не отправил ублюдкам, а вернул. Своеобразно, но вернул. «Хвала геопозиции!» — вспомнил, спускаясь торопливо по лестнице к выходу. Это с утра он так вовремя наткнулся на аккаунт отвратительно дорогого магазина коллекционных игрушек, а потом и на овец с баранами. Ужаснулся еще от цен, прикидывая стоимость полного набора, а оно вон как пригодилось. И лицо вдобавок это… он совершенно точно чувствовал, что подачка теперь не так испепеляла раненное самолюбие. На улице прикурил, щурясь от солнца, глотнул колы из пузатой банки, и как-то похорошело всё сразу. И дым не царапал горло, и кола оказалась не такой приторно сладкой, и лучи не прожигали насквозь. Идиллия! Напротив с визгом затормозила бэха. — Садись, шутник, подброшу! Шимон кивнул в сторону салона и поманил пальцем. То ли злится, то ли непонятно что, но под горячую руку Лерке не хотелось. — Да я как-нибудь сам, ок? — Нет уж, тут у меня пассажир скучает, — и опустил заднее окно. Баран, уныло свесив голову, смотрел на Никольского круглыми глазами и, видимо, был не против компании. — Бить будешь? — уточнил Лерка, выдыхая дым. Шимон удивленно помахал головой: — За что? — Я ж твои деньги на барахло потратил. — Сам ты барахло. А это Михайло. Как твой Коцюбинський. — Он торопливо добавил: — Посмотрел я твой короткий пересказ. Лерка довольно плюхнулся на сиденье, предварительно затушив бычок о бордюр. Ответ его вполне устроил. — Пусть эти новые знания осветят твою светлую невинную красоту. Чех довольно улыбнулся, сворачивая в переулок: — То есть ты считаешь меня красивым? Никольский скептически хмыкнул. Либо Шимон напрашивался на комплимент, что откровенно смущает, либо последние годы не смотрел в зеркало. — Допустим. «А что тут допускать? Рожа журнальная, волосня вся блестит, колосится, нос ровнехонький, глаза серые, большущие, фигурка атаманская, ноги длиннющие. И шмотки не с рынка притащил!» — но вслух не поделился, приберег. Сам себе Лерка не казался ни красивым, ни симпатичным. Разве что лицо детское, мордой в мать ушел: курносый, светленький, глазки маленькие, а зрачки всегда расширенные, как под амфетамином, губы пухленькие, весь такой тоненький и маленький. — Мы проехали съезд, — запаниковал Лерка, как только они лихо пролетели мимо. — А мы не к тебе. — А куда? — он планировал лечь в ванну и залипнуть в очередной сериал, и неожиданная смена маршрута не входила в его планы. — Скоро узнаешь. Огни города летели навстречу машине, пересекались с Леркой мигающими взглядами и оставались где-то далеко позади. Город унесся в ночь, сгорая в фонарях, ночных водителях и визге мотоциклов, проносящихся тенью справа от Никольского. Стекла небоскребов царапали небо острыми верхушками, и Лерка тоже куда-то уплывал. И существовал, казалось, не в машине, а вне, впитывал ночной воздух и дышал полной грудью, изредка поглядывая на Шимона. — А ты откуда? — внезапно спросил он, задумчиво разглядывая магистраль. — Из Праги, был там? Лерка покачал головой: — Нигде не был, только здесь. — Вообще-вообще? — Вообще-вообще. — Не любишь путешествовать? Никольский рассмеялся. Он бы, может, и любил, если бы не бывший. — Я в долгах, как в шелках. Если и расплачусь, так лет через пять в лучшем случае. — Кредитов набрал? — Мужиков набрал, — отшутился, но чех не понял. Скосил глаза, вопросительно выгнув бровь. — Ситуация стандартная: парень-мудак, а я расхлебываю. Набрал у каких-то уродов денег, а потом свинтил, оставив мой номер. Год уже тащу на себе этот пиздец. — А в полицию? — Так пригрозили же, тут полиция не спасет. — Да как так? А правосудие, защита? — Симон, люди, которым он задолжал, сами себе правосудие и защита. Просто поверь мне на слово. Шимон дернул плечом: — Непривычно все-таки, — и улыбнулся коротко, сжимая руль, — меня так никто не звал. Они свернули на перекрестке, притормозили у шлагбаума. Шимон высунулся в окно, перебросился с охранником парой слов. — Это твой дом? — Временный. — А я тут к какому месту? Шимон повернулся к Лерке, отстегивая ремень безопасности. — К самому что ни на есть важному. Пойдем. В лифте Лерка дышал в игрушечную шерсть, чувствуя на локте пальцы чеха — тот затолкал его в лифт, да так и не отпустил. — Когда уезжаешь? — Никольский обошел квартиру, провел ладонью по столешнице и плюхнулся на барный стул. То, что квартира съемная, — так это в глаза бросалось. Стерильно чистая, без всяких мелочей, журналов, книг. Вылизанная до блеска, с запахом новизны. — В следующую субботу, но я вернусь в августе, — и Лерка с удивлением понял, что Шимон извиняется. — И все-таки зачем я здесь? Шимон налил в бокал вина и опустил перед Никольским. — Провести время со мной и Михаилом. — А если серьезно? — А чем тебе не серьезная причина? — Просто кинцо-винцо-доминцо? Ты мне не навешивай, — Лерка неожиданно оскалился, привстал, как на выпаде, — решил, что если в порно, так меня юзать можно в своё удовольствие! — Ты чего? — чех поднял руки в примирительном жесте. — И в мыслях не было! — Ага, а фламинго зелёные, и по небу кони летают! — Никольский выпрыгнул из-за стола, подцепил сумку и двинул к выходу, но не успел. За локоть сцапали, притянули. — Лер, ну глупости не говори, какие фламинго, какие кони? Я уже от скуки на стены лезу, правда. Пойдем, а? Сам же сказал «кино-вино-домино»! Лерка недоверчиво скосил глаза: — И домино есть? — Нет, — честно признался Шимон, извиняясь. — И ты правда не вез меня на ёблики? — На куда? — Да никуда-никуда, — Никольский еще раз скептически оглядел Шимона. Тот выглядел понуро, голову свесил, рука едва ли не дрожала на леркином плече. Он судьей не был, но внутренний голос так и кричал, что подсудимый оправдан без следствия. — Останешься? — Ладно, тащи свое кино и вино, — смилостивился Лерка.

***

Утро наступило так не скоро, будто он проспал столетие. Лерка сладко выгнулся, потягиваясь, перевернулся на живот. Пружина кровати не дырявила позвоночник, а мерзкое тонкое одеяло не скатывалось каждую минуту, как на своей квартире, и Никольский осознал, что впервые за четыре месяца выспался до упору. Рядом, зарывшись в пуховое, дремал голый Шимон — половина ягодицы игриво торчала из-под ткани. Они закончили пить к трем часам, еще полчаса обсуждали литературу, порно и съемки, а потом Лерку сморило насмерть. Но уж точно не настолько, чтобы Шимон трахал его во сне. И хоть леркины чувства вполне ощутимо намекали, что ничего не было, но все равно на всякий случай провел руками по белью — оно никуда не делось, крепко прижимаясь к коже. Да и тело расслабленно встретило утро, поэтому Никольский справедливо сослался на чешскую раскрепощенность. Не такую уместную для незнакомца, но вполне понятную для самого Леры. Он буднично заполз в соц.сети, полайкал бывших однокурсников, минут на двадцать залип в новостях. И все равно раз за разом кидал взгляд вбок, проверяя, насколько плотно прилегает одеяло там, где виднелась голая кожа. Это был почти что спортивный интерес, если не считать общую тягу ко всему прекрасному: Лерке нравилось все, что можно упаковать под словом «красивое». Шимон и не думал просыпаться, а в животе у Лерки уже уныло ворчало. Последним из вчерашнего меню был голландский сыр, и на таком топливе держаться вторые сутки уже попросту не выйдет. В голове пронесся вечер: они завалились на диван, подключились к ноуту через кабель, долго и нудно выбирали фильм — Лерке хотелось ужасов, Шимон требовал зрелищности и драйва. Сошлись на «Крике», а потом долго и нудно притирались, размещаясь поудобнее. Шимон тихо сербал вино, сжимал мохнатую лапу Феди и изредка цеплялся пальцами за Леркины колени так, что внутри что-то на миг останавливалось. В очередной раз Никольский по-тихому свинтил левее, уходя от поглаживаний. А потом они еще с час провели на балконе. Лерка наговорил на целое досье о бывшем, Шимон лаконично делился фактами про Прагу, национальные блюда и традиции. Про порно не говорили, и Никольский на вечер забыл о том, кто он на самом деле. Лерка выбрался из-под одеяла, полчаса крутился в душе. Игриво перепробовал оба флакона с гелем для душа, не определися и на всякий случай использовал оба. Из ванной выполз довольным и розовощеким — пах, как парфюмерный магазин, и чувствовал себя на порядок лучше. Нарыл в сумке таблетки, аккуратно ввел в себя свечу, лег на диван рядом с бараном. Тот, упершись в выключенный телик, видимо, досматривал вчерашний «Крик». — Шо, балдеешь? — вопрос звучал так, будто ответ обязательно прилетит в его сторону. — Полностью с тобой согласен. Через полчаса спохватился, наварил кофе, косо-криво зажарил яичницу, предварительно по-хозяйски перерыв весь холодильник. — Пахнет божественно, — хозяин съемной выплыл на кухню в домашних штанах-трениках, лениво зевая. Уткнулся носом в чашку, сонный, нечесаный. — Прости, пришлось залезть в твой холодильник. И это просто глазунья, — залепетал Лерка. — Мне «просто глазунью» лет с пятнадцати не делали, так что большое «спасибо». А за холодильник не переживай, бери все, что нравится. Они тихо стучали вилками по тарелкам, а Никольский задумчиво пялился на окна. Это ж надо, пятидесятый этаж, панорамные окна. Лерке на такие хоромы не заработать ни в этой жизни, ни в следующей. — Слушай, я на самом деле тебя не просто так привез, — начал Шимон, посматривая на Лерку. Тот напрягся, зависая. — Ну? — Помнишь, я говорил, что улетаю? — Никольский смутно помнил эту нить разговора. Внутри засвербело от осознания. — Угу. — Дело в том, что я квартиру снял до сентября, — он наколол желток на вилку, сложил губы трубочкой и посмотрел Лерке в глаза. Тот начал улавливать суть еще до начала фразы. — Присмотришь за квартирой в мое отсутствие? Лерка нахмурился: — А друзей попросить? — Друзей? Так нет у меня тут никого. Только тебя вот и знаю. — Ну… — Убираться не нужно, клинер каждую субботу приходит в одинадцать, карточку я тебе оставлю — на продукты тратиться не будешь, гостей води, я не против. — А разве не дешевле будет просто снять другую квартиру? — засомневался Никольский, хотя поначалу думал отнекиваться от «гостей». — Я к этой уже привык, да и район сам по себе нравится. — Что, прям так уж и нравится? — тоскливо протянул Лера. Сдаваться он начал еще до начала борьбы за право жить с тараканами в однушке. — Ну, смотри, мы в центре, до Хрещатика рукой подать, тут сто квадратов, вся мебель новая, дизайнерская, вот и считай. Лерка тряхнул космами, оглядывая квартиру. Перспектива высвечивала соблазнительным углом, но, а как же съемная? Платить за пустующую комнату — такого он позволить себе не мог, о чем безрадостно сообщил в ответ. — Так съезжай, — буднично выдал Шимон, глотая воду. — Ага, конечно. А в сентябре я где буду жить, на помойке? — Новую найдешь, квартир что ли в столице не хватает? Вздохнул, потрясывая ногой, да задумался. Казалось, послал б уже сто раз и эту чертову коммунальную на все четыре стороны и алкашей этих с Василичем на пару, но он вроде как успел накрыться пеленой стабильности, глотнул сполна едкой пыли. Стоило ли это того? Ну, поживет он полтора месяца в сказочных пенатах, а дальше-то что? Соберет шмотки, засунет гордость и опять съедет в какой-нибудь Задрищенск? — Я не уверен, что это хорошая идея. Шимон уронил голову на ладонь и притворно громко вздохнул: — Ну что тебя там держит? — как-то сразу просек якорь Леркиных сомнений. — Тараканы? Так я и сюда могу их завезти, если соскучишься. И вообще, ты о Михайло подумал? — А что с ним? — разговор перетекал в детскую плоскость, и Никольский понял, что теперь его пытаются раскрутить наивной жалостью. — Посмотри на него. Мне же придется его оставить, понимаешь? Что он тут один будет делать? Лерка глянул на игрушку. Та определенно была славной. А Лерка? Ну что он в самом деле потом квартиры себе не найдет? Правду ведь чех втирает, не ошибся. Зато полтора месяца в райских пенатах, и до работы семнадцать минут на метро по гудящей роем столице. — Я даже не знаю… Но Шимон уже хлопнул в ладоши, уловив первые зародыши сомнений. Лерка улыбнулся. А что с ним будет-то? Ну поживет месяц-полтора, не окосеет же. На том и порешили. И через неделю Никольский с увесистой сумкой и парой-тройкой пакетов приехал во второй раз уже в качестве временного жильца. Разве что все перечисленное порядочно занес на себе Шимон, пока Лерка трусился в лифте со стаканчиком кофе. Экскурсию по квартире провели заново: не для Лерки-гостя, а для Лерки-сожителя. Шимон разместил его в спальне, постельное белье дал помягче да полотенца попышнее. Карту небрежно бросил в прихожей, мол, пользуйся, код записал на бумажке. На кухне пахло едой, а не пылью и алкогольными парами — от одного этого в животе скручивалось что-то теплое и согревающее. Лерка быстро принял душ, выскочил согретый и поплывший, в коротких шортах. Шимон гостеприимно расставлял тарелки. На Лерку глянул мельком, но взглядом скользнул по бедрам, острым коленкам и голым ступням. — Надень тапочки, замерзнешь. Лерка послушно вернулся спустя минуту поисков и присел рядом. Помощи от него не требовали. — Когда вылет? — Завтра в десять утра, уеду рано, не провожай, отдыхай. — Брось, — отмахнулся Лера, — я провожу. Они обсуждали квартиру. Лерка ценные указания раскладывал по полочкам в голове, стараясь не упустить ни детали. Посудомойку запускать в режиме «эко», таблетки в ящичке справа от раковины. Кофемашину сначала врубить на прогрев, потом слить воду в режиме под первой круглой кнопкой, кофе «покрепче» — средняя клавиша, «помягче» — справа крайняя. На балконе пепельница. В комоде в спальне — гостевые полотенца, если Лерка приведет «друзей». На этой фразе Никольский наконец-то признался, что друзей у него нет. Шимон лишь рассеянно кивнул. — Когда ты вернешься? — Лерке показалось, что он уже соскучился, хоть сам от себя и не ожидал. Голос печально «рухнул» вниз. Шимон разочарование в голосе уловил. Может, именно поэтому его голос сделался таким мягким и успокаивающим: — Быстрее, чем ты думаешь. — Буду скучать, — буднично и внезапно выдал Никольский, в руке дрогнула вилка. Ему не стоило откровенничать с тем, кто прилетел, чтобы уехать снова. Но Лера слишком быстро привязывался, слишком быстро влипал и потом обжигался. Он обязан был оставить эти два слова внутри себя, но зачем-то ляпнул их мимоходом. Но прежде чем он пожалел, услышал в ответ: — Я тоже. Утром он проснулся слишком поздно для того, кто вызвался быть провожатым. Шимон уже стоял в дверях, когда Лерка спешно вывалился в коридор. — Зачем встал? Ty jsi ale hlupáček. — чех в прихожей в легкой куртке, с чемоданом и компьютерной сумкой наперевес. — Тебя проводить, — зевнул Лерка, пропуская мимо ушей нежное обзывательство. — Иди досыпай. — Нет, мне не сложно, — упрямился, кутаясь в пижаму. Пятки холодила плитка, но Никольский с упорством встретил сопротивление. Шимон вздохнул, отпустил чемодан, откатил его ногой, пересек прихожую быстрым шагом и как-то неожиданно оказался рядом. Лерка вдохнул терпкий древесный парфюм носом, а пальцами по инерции схватился за куртку. Он успел только дернуться да отступить на шаг назад, но было поздно. Чех пальцами приподнял его подбородок, всё еще улыбался, наклонив голову, мягко огладил, шепнул загадочно: — У нас так принято. И поцеловал, пока у Лерки не возник встречный вопрос: «А что именно принято?». Но маневр был настолько удачный, что не было возможности увернуться. Никольский не оттолкнул, но и не вжался сильнее. Чех целовал властно, сильно, и у Лерки отняло дыхание раньше, чем поцелуй торопливо прервался. — Зачем? — голос звучал ровно. Лера пытался определиться: бить, уходить или оставаться. Шимон прижал крепче, и Лерка догадался, что с ним прощаются. — Чтобы ты точно не сбежал. Никольский вздохнул. Пока что он остается.

***

— СНЯТО! Лерка терпеливо дождался, пока Кэнди вытащит член из его развороченной задницы, перекатился на бок. Тонкий пуловер скомкался в районе груди. С отъезда Шимона прошло две недели, в квартире Лерка обжился. Понатаскал своих вещей, купил себе кружку с мопсами, нагреб вредного кофе 3-в-1 и даже притащил коврик в ванную, чтоб пятки не мерзли. И уже тысячу раз поблагодарил себя за мудрое решение не кидаться в отрицание, а наступить себе на горло и радостно переехать. Теперь, когда не нужно добираться на съемки по три часа и топтаться по унылым вагонам, Лерка всё с большим удовольствием спешил домой с работы. Ушёл ли он из порно после прощального поцелуя? Нет. Лерка был романтиком, но не идиотом. Хоть чешская карта и грела карман, но деньги-то зарабатывать нужно, долг за него никто не отдаст. Никольский и с золотой жилы не потратил, собственно, ни гривны. Продукты он и сам себе купить может, убираться любит, а вот всякие мелочи и в прошлое время себе редко, но позволял. А сейчас, с разгаром съемочного режима, он и вовсе купался в деньгах. То вечером чай в кафешке возьмет, то опять сядет у набережной с булкой — глядеть на уток и пинать камни кедами. Гордость у Лерка была. В квартиру-то он переедет, даже не засомневается, но забирать чужое задаром? Нет. Да и опыт печальный имелся — Никольский попросту боялся, что его кинут. Мол, потратил деньги, теперь гони назад с процентами. И хоть он надеялся на лучшее, всё равно карту обходил за семь вёрст, чтоб не мелькала перед глазами. Шимон не писал. Ни одного смс, ни весточки, ни письма голубем в окно. Ни-че-го, и Лерка не удержался и один раз наведался к Дорохину спросить, что да как. Тот лишь махнул рукой — уехал и черт с ним. А потом пошли съемки нескончаемой чередой, и Лерка и вовсе забыл о чехах, телефонах да и жизни в целом. Домой заваливался, с трудом передвигая ноги. Вечер тратил на душ, крем и прыжок в кровать с разбегу, чтоб забыться, а утром — заново. Съемка-ебля-дом-сон. Дорохин то ли зуб на него точил, то ли с жиру бесился, но гонял так, что ни сил, ни желания не оставалось. То «Золото и слезы» переснимали в паре дублей, то новый ролик с двумя мулатами, то очередное групповое. Лерка продолжал стоять на коленях, отсасывать у пятерых за раз, глотать обиду и сперму вперемешку. Телефон исправно «пел» после каждой съемки, принося очередные двадцать, десять, а то и тридцать тысяч за раз, и Никольский ежедневно отсчитывал суммы. Один миллион шестьсот восемьдесят. Лерка верил, что он вылезет, зубы подробит в ноль, но вылезет. Лёнчик в душу не лез, но Леркин энтузиазм не одобрял: на примерке сжимал зубы, обижено отворачивался и всем видом намекал, что до добра Никольскому путь заказан. И он же понимал ведь! Не глупый. Но каждый раз, когда трель телефона напоминала о деньгах, Лерка сдавался. Он подсел на это, как на наркотики, брал по две, а то и три съемки за день, но по-собачьи упорно продолжал гнаться за целью. Даже Дорохин в какой-то из дней предложил притормозить, но Никольский уже летел, и в полёте тормоза отказали. — Лер, ты конченый, конечно! — Костик после съемок курил на корточках за павильонами, смачно затягиваясь. — А что такого? — Да кто ж столько задницу-то рвет? У тебя там что, беда какая, что ты так корячишься? А Лерка всё равно продолжал. Утром намывался по часу в душе с ног до головы, чтобы вечером опять нырнуть, задыхаясь от трудодня. Он подолгу лежал в ванной, пил вино из пузатого бокала, балдел под звуки музыки, качая в такт ногой. И каждый день повторял всё заново, прокручивая свой собственный день сурка от начала и до конца. По истечении третьей недели без чешских шуток-прибауток наконец-то взял пару дней отдыха. Валялся с книгой в руке, подчеркивал интересные фразы зеленым маркером, а особо впечатляющее озвучивал вслух. Еще Лерка все-таки дошел до нужной кондиции. И в какой-то из дней пришлось признаться самому себе, что он все-таки соскучился. Обещал — сделал, и сам восхитился своей целеустремленностью. Чех ему приглянулся. Очень. Тем, что на Лерку не смотрел косо, барана доверил, квартиру оставил, не навесил на Никольского с сотню ярлыков. В Лерку вообще впервые кто-то поверил. В школе он был среднячком: где-то преуспевал, выделяясь, а в чем-то откровенно лажал. Лез в споры, но за километр обходил ожесточенные детским цинизмом драки. Любил литературу, но люто презирал химию. Понимал «за шмот», но не разбирался в видеоиграх. Одноклассники с ним скорее смирились, чем сдружились, а Никольскому и так было нормально — он метил в одиночки, а чужое общество считал неуютным. Ему в удовольствие час-другой с книгой посидеть, а не гонять мяч с одногодками по полю взад-вперед. Колледж выбрал «по любви», но тот его отвергнул, словно лишний пазл в мозаике. И дело не в том, что Лерка не преуспевал в лингвистике, а в том, что слишком «довыебывался». По крайней мере так ему орали в спину, когда он пришел за документами по добровольному отчислению. А что он сделал? Отказал декану в том и сём, вот его и выпнули. К Никольскому частенько лезли, но чтоб так, с последствиями — ни разу, но он гордый, ушел, хлопнув дверью. Пытался потом то там пристроиться, то там, но необразованный лингвист страну мало волновал, будучи до странного бесполезным. Вот он и подался в кафе, а потом уже по накатанной: свидание-парень-разрыв-долги. А там и до порно недалеко. Жизнь Лерку по голове гладила редко, больше пинала для храбрости, а Никольский и шел, получая тычки в бока. И всегда уверенно, сжимая руки в кулаки. Он же сильный, да? — Тебе звонят! — Дорохин крикнул, отодвигаясь на стуле в сторону. Лерка отлепил глаза от таблички, доковылял до стола, разблокировал телефон. И стратегически выдержал паузу. — Алло? — Никольский знал, кто на том конце трубки, и сдержал улыбку с трудом. — Привет, как ты? — голос звучал устало, и Лерке на секунду стало совестно, что тремя днями ранее он впервые счел чеха мудаком за то, что тот ни слова не написал. — Работаю, через полчаса съемка, — он присел на диван, забираясь с ногами. — Я соскучился, — поделился с тоской Симон, а Лерка так и замер. Тепло прошлось по груди витиеватой змейкой и ткнулось в глубину, разрастаясь. Ответить или промолчать? — Знаю, как по-дурацки рано это прозвучит, но я тоже. Когда ты вернешься? — Говорил же, «раньше, чем ты думаешь». — А если точнее? — Скоро, точно скоро, — на фоне играла музыка, и Лерка понял, что тот в ресторане — Как ты? Дорохин жаловался отцу, что «Никольский как с цепи сорвался». Трахаешься? — в голосе не было ни намека на укор. Как будто Шимон спрашивал, ходит ли Лерка на румбу по пятницам. Лерка вздохнул и честно подтвердил: — Трахаюсь. — А когда я вернусь, ты тоже продолжишь? — И снова без осуждения. Лере казалось, что он бредит, а они обсуждают какое-то новомодное молодежное хобби. — Да. — И сколько тебе осталось? — Лерка не был дураком, понял о чем речь. — Больше, чем ты думаешь. — Сколько? — Один миллион шестьсот восемьдесят тысяч. Трубка замолкла ненадолго. — А если я тебе их просто так дам? Лерка сдвинул брови, понизил голос, чтоб не услышали, и прошипел со злостью: — Не смей! Я не продаюсь. — А я и не покупаю, просто так дам. — Нет, Симон, так только в сказках бывает. Лера давно не верил в истории со счастливым концом. А в его истории такого за бесплатно быть и не могло. Да и получать граблями по лицу весело только единожды. — А если я не хочу, чтобы ты продолжал спать за деньги с кем попало? — Не выйдет, я на девяносто процентов состою из порно, на десять — из любви. В трубке послышались шорохи: чех рукой прикрыл динамик, что-то крикнул неразборчивое в сторону. — Лер, мне пора. Я скоро вернусь, так что не забудь про свое уравнение. — Про какое? — Сам же сказал, что ты состоишь из порно и любви. Мне подходит. — Ты же только что не хотел, чтобы я с кем-то спал. — Это я еще не знал о десяти процентах. Пока! И Лерка опять бросился на глубину, привязывая к ногам булыжники, что тянули со всей силы на илистое дно. Три съемки в день, перерыв на сутки, опять три съемки. Слезы, кровь, сбитые коленки, мокрые ресницы. Никольский принимал, глотал, дрочил, корчился от боли, кончал с вымученным стоном, но все равно опускался вниз. Негры, мулаты, белые — он брал все съемки, и Дорохин немел от восторга. Камера снимала крупным планом его горящие от стыда щеки, соленые дорожки из глаз, и Лерка стыдливо прятал взгляд, но продолжал считать деньги даже тогда, когда чей-то член в очередной раз заезжал на сухую. Он рыдал, опять кончал и снова брался за ролики. Три раза снялся в соло: то прыгал на желтом дилдо, то елозил в масле на черной пленке, то лизал сметану с блюдца в кошачьих ушах-чернявках. Никольский почему-то был уверен, что Симон все это безобразие видит. Заходит на сайт, набирает его ник в поиске и пересматривает по несколько раз. Дрочит ли он на него? Или бесится? А может, проклинает? Лерка иногда плакал от бессилия, потому что знал, что если Симон поставит перед выбором, то чаша весов не сдвинется на десять, она перекатится в девяносто. Один миллион четыреста семьдесят — молодчики могут гордиться Леркой. В одну из ночей он остался ночевать в студии, так устал, что сил ехать домой попросту не осталось. Достал плед, свернулся калачом на диване в гримерной и уснул. Утром его разбудил Лёнчик, ругая на чем свет стоит, и пинками погнал домой. В тот день у Лерки съемок не случилось: Магорцев нажаловался Дорохину, а тот с легкой руки вдруг дал Никольскому два выходных. И Лерка поплелся в квартиру, досыпать кошмарные сны. Баран смотрел на него с укоризной, оставленный почти на сутки в гордом одиночестве. Никольский тихо извинился, принял по-быстрому душ, притащил игрушку в кровать, обнимая, и снова уснул, кутаясь в одеяло. Проснулся по наитию: матрац слева от него прогнулся. Лерка напрягся. — Я дома. Никольский повел носом: родные ели, бергамот и мята. Он повернулся на другой бок. — Долго ты ехал. — Знаю, прости, что разбудил, не удержался, — Шимон успел снять только верхнюю одежду и обувь, и теперь в легком бордовом пуловере соблазнительно изучал голое леркино тело. Тот начал спать раздетым, повинуясь невинному желанию испробовать что-нибудь новенькое, да так и привык. Теперь домашние шорты надевались после пробуждения, а скидывались прямо у ног под кровать. Никольский не стал прикрываться — стыд для него чужероден и непривычен. — Ты всё равно вернулся раньше, чем я думал. Работа кончилась? — Нет, просто захотел домой, к тебе. Лерка сонно улыбнулся: — Это скорее временное убежище, чем дом. — Ну, вообще-то, — тихий хриплый смех прорезал тишину. Шимон приподнялся на локте, и в Леркину шею ткнулись теплые губы, — это тоже мой дом. От тепла на шее Лерку дернуло, но он не стал вырываться. Ему не хотелось. И легкий поцелуй в венку он разрешил не из любопытства. — Ну, съемный, да. — Нет, настоящий. Никольский вмиг ощетинился: — Не понял. — Ты бы не остался, если б знал. — А вещи где? Здесь же пусто, как в гостинице, — всё еще не верил Лерка, чувствуя себя преданным. — Попросил всё отгрузить на склад, — Шимону пришлось хватать Никольского за руку, чтобы тот не сбежал. — Ты обманщик, — Лерка отбился от поглаживаний и перекатился в сторону. — Прости. — Весело было? — Нет, — честно ответил Шимон, — но я тебя приманивал. — Зачем? — Потому что ты не продаешься. А удержать хотелось. Он не улыбался. — Я твой первый ролик еще в мае увидел, где ты с отцом. Смотрел на тебя, как ты рыдаешь, и так мерзко было. Думал, что из-за таких, как ты, он и пропал. Никольский сжался. Ролик и он помнил досконально: рубашка, теплые мужские руки, слезы в три ручья. — А потом увидел тебя вживую, — продолжил, смотря на Лерку, — и понял, что ты сам на дне. И уже от самого себя стало тошно. Я ведь даже долгое время, пока смотрел видео, верил, что слезы искусственные, а ты плакал так, что у меня свело внутренности. Он протянул к Лерке руку. Никольский не знал, куда смотреть, чтобы не выдать свои чувства. Его начало морозить. — Мне захотелось… помочь. — То есть все-таки жалость? — холодно уточнил Лера. — Может, и она. Стой, — Шимон сжал руку еще раз, иначе от Никольского и след бы простыл, — не убегай. — Дай мне уйти. — Ты знаешь, — чех вздохнул спокойно. Как будто бы не держал силой двадцатилетнего парня в собственной кровати, — я не просто так уезжал. Я купил студию в Праге. — Новую квартиру? Поздравления отправлю по почте. — и как-то без энтузиазма вышло. Лерка ощутимо сник. — Нет, съемочную. Собрал команду, заключил договоры, сейчас там ремонт, но к концу сентября уже можно будет снимать. Валера, ты понимаешь, что я имею ввиду? Лерка не поверил своим ушам. Не «Лерочка», не «Лерка», не «Лерунчик», а настоящий Валера. Попытка побега прервалась, не начавшись. — Валер, ты извини меня, знаешь? Я погуглил, что нет такого мужского имени у вас — Лерка. Я всё прочитал, правда. Валера, — он еще раз прошептал, довольно улыбаясь, — такое красивое! А знаешь, что означает? Никольский покачал головой. — Значит «сильный»! Это про тебя, так похоже ведь. — А я и не знал… У него стучало в груди так, будто внутрь ткнули ускоренный циферблат. Шимон перекатился ближе. — Я покажу тебе Прагу, съездим в Карловы-Вары, накормлю тебя на всю жизнь вперед. Валер, ты же будешь у меня сниматься? Лера не знал, что и сказать. — Знаешь, ты снимайся обязательно. Просто снимайся. Я буду платить хорошие деньги, тебя никто не обидит. Никаких больше слез, докторов и истерик! Обычное порно, без всяких извращений. — Так за такое порно и платят меньше. — Бред, это все без разницы, понимаешь? Я дождусь. — Дождешься чего? — Когда твои девяносто процентов исчерпаются, высушатся колодцем, осядут, а потом я сам заполню эту пустоту. Ты мой, Валера. Не хочешь, чтобы я отдавал за тебя долг? Не нужно, продолжай сниматься, я просто буду ждать. — Ты говорил про благотворительность и жалость, — попытался подловить, все еще недоверчиво косясь. — Твоя история выглядит уже не так надежно. — Я влюбчивый, — пояснил коротко, будто этого было достаточно. И по леркиным глазам понял, что короткое содержание не прокатит. — Если пятьдесят раз дрочить на парня из порно, то на пятьдесят первый можно и зависнуть. — И ты завис? — Не сразу. Просто понял, что хочу хоть раз тебя увидеть без всего этого садистского дерьма. Хочу трахнуть тебя. Но не так, как ты привык — мне это чуждо. И не сейчас, позже, когда ты закончишь. Валера хмыкнул: — И будешь год жить без секса? Из влюбчивости и желания присунуть такому бляденышу, как я? Не неси хуйню. — Год? Да с чего ты решил, что платят меньше? За месяцев восемь уложимся, я потерпю. Но, Валер, ты запомни главное — девяносто! Ни плюсом, ни минусом, ни больше, ни меньше. — И я буду продолжать раздвигать ноги, пока не отдам долги? А ты? Дрочить на меня, смотреть мои ролики и завидовать им? — Валерка понял, что инстинктивно, как собака Павлова, начинает возбуждаться. Шимон не выдержал, сжал ягодицу грубыми пальцами. До синяков, до отметин на белой коже. — Именно, но ты не соблазняй меня. Я до тех пор и пальцем тебя не трону, а секса тебе и так будет хватать. Всё потом, Валерка, всё потом, мой хороший, — и прикусил за шею так, что Лерку выгнуло на матраце. — А что тебе нужно взамен? Помогаешь, в Чехию вывозишь, денюжку платить будешь. А у меня для тебя ничего нет, — Валера целовал чеха в щеки, мазал губами по губам и тихо постанывал. Ему чертовски хотелось прямо здесь и сейчас, а не когда-то там через долгие полгода. — Я же говорил! Только десять процентов, ничего больше. — А если дам больше? — То я с радостью возьму. Валерка закрыл глаза. Наверное, он и правда состоит из процентов. И, оказывается, он все-таки продается.