Повзрослей

      Не таким я его запомнил… Совершенно не таким. Громкая ссора в тихой квартире, вроде бы такая привычная, но в то же время тяжёлая, если знать. Он в растянутой толстовке, рыжие волосы взлохмачены, из глаз летят искры, а на щеках горит гневный румянец, ещё немного и полетит посуда. Или ножи, или сразу пули. По рукам уже бегают красные всполохи, слова рассекают воздух, и уже неважно, из-за чего эта ссора, каждый из них знает, что ни один, ни другой не отступится, и все закончится уходом одного. Но снова начнётся возвращением. Это замкнутый круг, нормальные отношения — не про них. Плащ шуршит при развороте, а пальцы уже держатся за холодную ручку входной двери. Не в этот раз, Чуя, не в этот раз… — Тебе надо повзрослеть. Уже давно пора…       Слова повисают в резко образовавшейся тишине и долго раздаются эхом в квартире и в голове у Накахары уже после моего ухода и хлопка дверью. Повзрослеть…

***

      Не таким он был… Совершенно не таким. Рыжие волосы струятся по плечам, частично скрывая ледяной взгляд голубых глаз. Идеально выглаженная кипельно-белая рубашка, жилет и портупея… А у тебя сменился стиль, дорогой. На шее ремешок, который очень хочется поддеть пальцем, и притянуть за него. Губы кривятся в оскале, а каблуки начинают звонче ударятся об пол, отбивая идеальный ритм. — Нашел магазин одежды, наконец? — Как же тут не подколоть.       Шутки… Это, пожалуй, то, что держало и что разрушало наши отношения. Не могли удержаться, не могли не подшутить, цепляли, обижали другого, сами выбирали вновь и вновь идти по этому проклятому замкнутому кругу… — Очень смешно. — Чуя начинает медленно, по одному, хрустеть суставами длинных тонких пальцев.       Они уже не в карманах, а в чёрных кожаных перчатках. Мори постарался? Неужели Порчу сдерживают? Чёрная кожа мягко шелестит и поблескивает в полумраке. Пальцы смыкаются на тёмном стекле бутылки, которую он словно достал из пустоты. Легкое движение большим пальцем, и пробка вылетает, а алые губы припадают к горлышку. Кадык рвано двигается при глотках, а из левого уголка рта медленно стекает по подбородку капля, падая на пол и разбиваясь вдребезги, как моё самообладание. Я понимаю, что если продолжу молчать, тишина и он сведут меня с ума. — Неужели в магазинах есть одежда твоего размера? Или ты купил её в детском магазине в коллекции «Всё для Хэллоуина», я уга-… — Раздался звон, и разлилась темнота, заполняя всё изнутри и снаружи. Голову будто набили ватой, и я понял, что земля уходит из-под ног, а осознанность из моего разума.       Возвращаться мир начал, по иронии судьбы, с чёрных лакированных туфлей, которые медленно распинывали тёмные осколки. Я сидел, привалившись спиной к стене, а передо мной была кроваво-красная лужа и тысячи капель, разбрызганных по всему полу. Капель вина и моей крови. — Хорошее вино зря потратил… 18 лет выдержки извёл на какого-то придурка. — Раздался тихий голос, и моего подбородка коснулась мягкая кожа перчатки, резко дёрнувшая его вверх. — Ещё жив… А жаль. За такое вино можно и умереть, это было бы логичнее, чем твои бессмысленные попытки суицида. — А я смотрю, ты, как был злобный, так и остался. — Я медленно начал подниматься, опираясь на стену. — Я, конечно, знал, что маленькие люди злые, вы ведь ближе к аду…       Мягкая кожа вновь коснулась моего лица, но уже не так, а точным болезненным ударом, тупой болью отдавшимся в уже разбитом затылке. Из носа хлынула кровь. А потом прилетел ещё один удар и ещё один. На четвёртом его рука затормозила прямо у моего лица, и сопровождаемая шумным выдохом, опустилась. — Не верю, что это вся злость, накопившаяся за четыре года, — губы с трудом шевелились и кровоточили, но сказать надо было… Надо было мне самому. — Нет смысла бить, если ты не отвечаешь. — И где ты нахватался столько благородства? Вроде ты работал исполнителем в Портовой мафии, а не рыцарем при дворе короля Артура. — Заткнись.       Липкая горячая кровь струилась по лицу, а рукава были пропитаны ей, и промокнуть раны уже не получалось. Бинты размотались и запачкались, Куникида снова будет кричать, хотя нельзя сказать, что это не доставляет мне особого удовольствия. Но сейчас не об этом. Я потерял нить разговора, отвечая, иногда невпопад, судя по бровям Чуи, которые через фразу удивленно выгибались. — Видно, сильно я тебя приложил…       Меня не волновала боль и то, о чём он говорил. Меня уже не волновало то, зачем я сюда пришел. Я разглядывал рыжие пряди, белоснежную ткань рубашки и острые клыки цветом под стать ей, показывавшиеся при ухмылке. Шляпа слегка сбилась, а пряжка ремешка на шее была уже слева шеи, а не ровно посередине. Как сильно он сопротивляется своим эмоциям? Я не верю, что он отпустил себя полностью. Вечно разгоряченный, взбудораженный, импульсивный Чуя не мог стать таким хладнокровным за четыре года. Но, готов признать, держится он очень неплохо. Видно, он действительно изменился со времени моего ухода. Мой уход…

***

— Давай-ка проясним одну вещь… — Кто бы сомневался… Кто бы сомневался, что ты здесь появишься? Мори не умеет играть честно. — Как только вынесу мусор, ты следующий. — Я так и знал.       Ты говоришь, что открыл Chateau Petrus 1989 года в день моего ухода? Было настолько плохо, что ты начал опустошать свою коллекцию, к которой мне было запрещено подходить даже на расстояние десяти метров? Конечно, ты сказал это не с целью передать страдания, а наоборот показать, какой сильный и независимый, как радовался. Чуя, Чуя… Иногда наши сильные стороны являются нашими слабыми сторонами, но никак не наоборот. — Я помню, как заложил бомбу под твою машину той ночью, — посмотрим, что ты скажешь теперь. — Это твоих рук дело?! Я тебя не переношу… — И все? Серьезно? Где красные всполохи, где крики и истерики? — Я тоже ненавижу все, что связано с тобой. — Все, что напоминает мне о прошлом, о том, когда усердные попытки покончить с собой постоянно прерывались, о мимолетных желаниях жить. — Только твой выбор обуви мне нравится. — Правда? — Он растерян и удивлен. Чуя, Чуя, ничему тебя жизнь не учит. — Шучу, конечно. — Ах ты! И снова не то… Неужели ты правда изменился? Неужели тебя действительно так задел мой уход? — Бесполезно, я знаю все о… — тебе, каждую мелочь, каждый знак, каждую эмоцию и каждый миллиметр тела, — твоих атаках… Снова совершенно не то. Никто из нас не говорит о том, что думает, но теперь я сомневаюсь, что действительно знаю, о чём ты думаешь. Украсть его нож, не говори, что не ожидал, Чу. Я разочаруюсь. Когда-то ты воровал мои вещи, никогда не понимал, почему тебе нравится таскать мои рубашки и пиджаки. Пытался обратить внимание? Заинтересовать меня еще больше? К чему это было? Но вот когда меня сшибает и впечатывает в дерево, ты наконец-то показываешь то, чего я ждал. — Дазай! — В голубых глазах мелькает испуг. — Хэй, Дазай! Ты в порядке?       Ты испугался, Чу! Я добился настоящих эмоций, я знал, что должно было что-то кроме гнева остаться прежним в тебе. Ты всё также боишься за меня. Что бы ни произошло, каким бы вспыльчивым или холодным ты ни был, сколько бы раз мы не расходились, не ссорились, не дрались, не пытались убить друг друга, ты всё равно волнуешься за меня… Я удивлён… Приятно удивлён, Чу. Да, меня приложило нехило… Струя крови течет прямо на глаз, а в голове снова туман, как после того инцидента с бутылкой. Я был почти уверен, что без Порчи этот вечер не обойдётся. Я никогда не боялся за тебя так, как ты за меня. А ты раз за разом доверяешься мне. Отдаёшь в мои руки свою жизнь, ни на минуту не задумываясь, несмотря на то, сколько времени прошло. Струйка крови течет из уголка губ, как тогда текло вино, адский смех… Жизнь ничему тебя не учит, снова доверяешься мне. Передохни. Я знаю, о чём ты попросишь. Я донесу тебя.

***

      Корпоратив… Это можно так назвать? Начался полчаса назад. Мафия и Агентство в одном здании полчаса и всё ещё без драк и убийств? Люди снуют туда-сюда с фужерами, полными и полупустыми. Я сижу в углу и стараюсь не выискивать в толпе рыжую макушку, а скорее чёрную шляпу. Слишком спокойно, слишком непривычно. Мир на один вечер? Что-то должно пойти не так. Час. Два. Все уже слегка пьяные, мило разговаривают, и тут начинается странное. Из огромных колонок в углах банкетного зала начинает играть какая-то зажигательная музыка, свет меркнет, погружая комнату в полумрак, и все медленно начинают стягиваться в центр зала. Да ладно? Это серьёзные организации? Детективное агентство и Портовая Мафия? Хотя по виду Мори и Фукудзавы, это было незапланированно. Я встаю со стула, начинаю протискиваться к выходу. И, как без этого… Задеваю плечом какую-то милую девушку, поворачиваюсь, чтобы извиниться, и врезаюсь в кого-то. Рыжие локоны горят в полумраке, а голубые глаза сверкают. В руках бутылка с вином, уже на половину опустошенная. Да, Чуя, видно, ты уже пьян, учитывая, как быстро ты это делаешь. Он поджимает губы и пытается обойти меня, но нет, раз уж судьба решила нас столкнуть сегодня, значит, ты не отвертишься. Я притягиваю его за талию, вырывая из рук бутылку, в которую он вцепился мертвой хваткой, и отдаю её кому-то слева. — Вино… — Он провожает его жалобным взглядом, а когда возвращается ко мне, то смотрит уже злобно. — Ты хоть знаешь, сколько оно стоило? — Ты взял коллекционное вино праздновать встречу со мной? — Я начинаю аккуратно двигаться в такт музыке, но всё также крепко держа уже почти не вырывающегося Чую. — Нет, я взял его, чтобы напиться и не видеть лица этих идиотов, и ты в их числе. Мори сказал, присутствие обязательно, а всякую дрянь я не пью. — Он делает ещё одну попытку уйти, но вздыхает, понимая, что это бесполезно. — Чего ты хочешь? — Чтобы ты потанцевал со мной. Очевидно ведь. Он смеряет меня удивленным и даже, как мне показалось, несколько презрительным взглядом. Смотрит по сторонам, но помощи ждать неоткуда, выхватывает у кого-то справа бокал и выпивает залпом. — Чёрт, — он кривится, — не попал. Отдаёт бокал обратно, и выхватывает второй. Я чувствую, как он расслабляется в моих руках, а лицо становится спокойнее. Не знаю, что он имел ввиду, но сейчас точно попал. Я прижимаю его ближе и шёпотом, касаясь губами уха, спрашиваю: — Что было в первом? — Вода, — отвечает он, и кладёт руки мне на шею, под мой тихий смех. ***       Я поднимаюсь на крышу и жадно вдыхаю свежий воздух. Чёрт бы тебя побрал… Только всё утряслось, наладилось, но нет, как же без тебя. Снова это давящее чувство. Я дрожащими руками, вынимаю сигарету из пачки и нетерпеливо прикуриваю. Медленно подхожу к краю и сажусь. Город под ногами или до того света рукой подать? Мне всё равно. Мои мысли сейчас заняты не этим. В своих мыслях я вновь и вновь возвращаюсь к проклятому Осаму. Зачем… Зачем он это делает? Зачем мучает меня снова?       Чёрное небо разливается повсюду и не оставляет ни одного светлого пятна. Видны тёмные массивные облака, которые перекрывают свет звезд. Портит всю романтику. Сидеть курить на крыше высотки под звёздным небом это то, о чём я точно не мечтал. Мне всё равно. После его ухода многое изменилось, изменился я и моя жизнь. Но он снова пытается сделать всё по-своему. Это можно было предугадать. Я был обречен с первой секунды, проведенной с Дазаем. Но я продолжал надеяться. Хриплый смех вырывается из горла, превращаясь в кашель. Ломает раз за разом. Меня и все, что у меня есть.  — Где ты? — очередное сообщение уходит в пустоту. Дазай не появляется уже два дня. Конечно, весть о смерти Оды Сакуноске разлетелась быстро. Шестерка, который не убивает, друг исполнителя мафии… Сейчас Чуя боялся, что Дазай наделает глупостей. Боялся, что его глупые попытки покончить с собой могут стать удачными. От этой мысли Чуя холодеет и снова хватается за телефон. — Объясни, что происходит? — новое сообщение. В первый день Чуя отправил только одно сообщение: «Где ты шляешься, придурок? Я не собираюсь вставать ночью, чтобы греть тебе ужин. Обойдёшься». Но ответа на него он не получил ни в тот день, ни на следующий. К концу второго дня Накахара начал волноваться. — Дазай. Ответь, придурок, это уже не смешно.       Чуя тушит сигарету в пепельнице и берёт новую. Он выкурит эту, выпьет бокал вина и пойдёт спать, а на утро в квартиру завалится Дазай. Возможно пьяный, возможно побитый, возможно Накахара не будет устраивать скандалы. Хотя нет. Этот чёртов Дазай слишком сильно его напугал, так что он точно получит.       Но на утро у входной двери не стоят ботинки, в раковине нет посуды, а кровать по-прежнему согрета только с одной половины. Время идёт, и Чуя не замечает, что уже сидит в коридоре напротив двери и ждёт, когда, наконец, повернётся ручка, чтобы убить Дазая, как только тот войдёт. Но ручка не поворачивается, начинают звонить. В основном это Коё, но пару раз звонит Мори. Чуя не берёт трубку, он не в том состоянии. Он снова идёт на кухню, открывает окно, садится на подоконник и достает новую пачку сигарет. Раньше он курил не часто, но вчера скурил целую пачку почти за раз. И вот снова, сигарета за сигаретой, окурки горящими мотыльками отправляются в окно и тонут в ночи. Чуя достает фужер и бутылку вина из коллекции. Chateau Petrus 1989 года. И пусть Дазай только попробует не предоставить такую причину, по которой он мог открыть такое чудесное вино. После третьего раза фужер летит в окно вслед за окурками, только не трепыхаясь на ветру, и со звоном разбивается где-то внизу. Пусть только Дазай не предоставит ему такую причину, по которой он разбил один из своих любимых фужеров. Чуя припадает к горлу бутылки и начинает пить, крупными быстрыми глотками. Затопить боль вином. Несмотря на свою любовь к спиртным напиткам, он пьянеет очень быстро. Когда в бутылке остается чуть меньше половины, Накахара ставит её рядом с собой и снова берется за телефон. — Абонент временно недоступен, перезвоните позже… — Дазай, что случилось? — Аппарат вызываемого абонента выключен или находиться вне зоны… — Дазай, ответь. — Оставьте голосовое сообщение после звукового… — Осаму, перестань, мне страшно. — Аппарат вызываемого… — Пожалуйста… Скажи, что происходит… Я боюсь за тебя. Тебя нет трое суток. Прости, если сделал что-то не так… Пожалуйста, возьми трубку. — Абонент временно… Телефон летит в стену, бутылка с вином падает на пол и разбивается вдребезги. Рубиновая жидкость медленно разливается по полу. Единственное, о чём думает Чуя, это то, что это разбилось его сердце, а не бутылка, и вытекает не вино, а душа. Если она, конечно, была. И если вместо сердца не чёрный остывший уголь. Чуя соскальзывает на пол и смеётся. Смеётся хрипло, протяжно, звук раскатывается в горле, превращаясь в рыдания. Осколки впиваются в руки и ноги, а когда он пытается стереть выступившие слезы, то и в лицо. В скулы, в губы, совсем маленькие осколки и крупные. Совсем большие крепко засели в ладонях, коленях и ступнях. Отовсюду сочится кровь, смешиваясь с вином. Если ему суждено умереть, то, пожалуй, лучше так, в вине, в стекле. Он достаёт сигарету и закуривает. Дым струится, окутывая всё белой пеленой. Прошло трое суток. Всего лишь трое суток. Чуя докуривает и тушит сигарету о собственную ладонь, после чего встает, опираясь на стол. Нет, не сегодня. Сегодня он точно не умрет. Точно не из-за придурка Дазая, который возможно еще жив. Точно не в вине и в стекле. Он доходит до кровати и падает, мгновенно отключаясь. На утро приходит Коё. Она только поджимает губы, смотря на кухню, на Чую. Она говорит, что Дазай ушёл из мафии. Она помогает обработать раны. Но помог себе двигаться дальше только он. Только сам Чуя и никто другой.       От воспоминаний бросает в дрожь. Пережить это было трудно, несомненно, но я справился. Я с жизнью играл и не в такое, и я никогда не уходил проигравшим. Я никогда не уходил без реванша. Ледяной ветер пронизывает до костей, и я уже не понимаю, где дрожь от злобы, где от воспоминаний, а где от холода. Но тут на плечи что-то опускается, и я точно знаю одно. Я не хочу оборачиваться. Я не хочу, чтобы это было реальностью. Бежевая ткань струится, спадая с моих плеч, и я, тяжко вздыхая, натягиваю её, смотря на пришедшего. Он садится рядом, свешивая ноги и сверля во мне взглядом дыру. — Зачем ты пришел? — Из-за недавно выкуренной сигареты мой голос немного осипший, но это не слышно, потому что я говорю шёпотом. Почему я говорю шёпотом?.. — Хотел покончить с собой вообще-то, — непринуждённо отвечает он, как будто говорит о выпитой чашке чая. Хотя для него о чашке чая сказать будет труднее. — Странно, да? Вот и я удивляюсь, что ты всё ещё задаёшь мне такие глупые вопросы. Сегодня крайне неудачный день, никто не соглашается на двойное самоубийство. Я молчу. Зачем он все это рассказывает? Почему просто не ушёл, когда увидел меня здесь? — Чууя, — растягивая гласные, что меня всегда бесило, а ему так нравилось, произносит он, — не хочешь… — Нет, отвали. — Как грубо. Да, кстати, а ты зачем сюда пришел? Неужели захотел хоть раз почувствовать себя на высоте?       Воздух со свистом выходит сквозь сжатые зубы. Сколько бы времени не прошло, как бы я не поменялся, это всегда будет выводить меня из себя, и сделать с этим я ничего не могу. Я уже не могу сказать: «Мне 15! Я всё ещё расту!». Уже нет, а вот Дазай может продолжать издеваться.       Я встаю, бросая плащ ему на колени, и начинаю двигаться по направлению к выходу. — Чуя, не кипятись. Будешь хмуриться — появятся морщины. Неужели ты уже уходишь? Ну вот, и самоубийство совершить не дал, и сам ушёл.       Я уже почти ушел, как услышал тихое: — Мне жаль, правда. Я затормозил, сам того не осознавая, но через пару секунд, уже вышел. Нет, не в этот раз.

***

      Прекрасный винный погреб. Запах терпкого вина смешивается со свежим запахом дерева. Тёмное стекло слегка сверкает в полумраке. Я иду, слегка постукивая, ногтём по донышкам бутылок, задерживая взгляд на интересных мне экземплярах. Рассматриваю ажурные этикетки и года выпуска, провожу кончиками пальцев по шероховатости стен, выложенных кирпичом. Каблуки мерно постукивают по плитке пола. Я дохожу до конца ряда, останавливаюсь у очередного стеллажа, и взгляд цепляется за чудесную бутылку… Прекрасное вино, прекрасный год выпуска, как от такого отказаться? С лёгкой красной искрой на кончике пальца выбиваю пробку и наливаю священную жидкость в фужер. Вино, словно кровь, с тихим всплеском разливается, наполняя бокал ровно на треть и ни каплей больше. Возвращаю бутылку на место и облокачиваюсь на бочку позади меня. Я уже подношу фужер к губам, как из бочки напротив слышится стук. — Ага… — многозначительно выдаю я.       Стук повторяется. Я удивлённо выгибаю бровь, перевожу взгляд с фужера на бочку и обратно, уже снова готовлюсь сделать хоть маленький глоточек, как стук повторяется в третий раз только гораздо громче и настойчивее. — Угомонись, я занят, — отвечаю я, хоть и не знаю кому. Но тот, кто стучит из бочки, явно не хочет дать моим планам на это вино свершиться. — Да что же это такое-то?!       Я сажусь в постели невероятно злой, потому что такой удивительный сон закончился такой… Подождите. Тут до меня доходит, что я действительно слышу стук. Чёрт бы побрал того, кто бы там ни был.       Босые ноги мёрзнут, касаясь холодного пола. А косяк дверного проёма оказывается не очень мягким, вырывается болезненный стон, а за ним сотня ругательств. Дойдя до двери, я успеваю проклясть всё на свете, а в особенности того человека, которого занесла нелёгкая в… А сколько сейчас время, интересно…       На секунду мне становится жаль того человека, который стоит за дверью, потому что как только я её открою, он испытает на себе всю мою ярость. Замок щёлкает и… — Какого чёрта?! — Ох, я вижу, ты очень рад меня видеть. — Я спрашиваю ещё раз, какого чёрта, Дазай?!       Он стоит передо мной, его одежда разорвана в клочья, кровь струится, откуда только можно. Рассеченная бровь, скула, разбитый нос, рваная рана на плече, резаные раны в районе живота и рёбер, а также многочисленные гематомы, кровоподтёки, бинтов на запястьях и шее почти не осталось. — Нехило тебя приложило… — Повторяешься. — Ч-что? — Я удивлённо смотрю на него, не понимая о чём он. — Ты слишком часто говоришь эту фразу. — Э… — Я могу войти? — Спрашивает он и, не дожидаясь ответа, заходит, учтиво оставляя ботинки, точнее то, что от них осталось, у порога. — Боюсь, мне придётся оккупировать твою ванную. — Что ты здесь делаешь? Почему не пошёл к своим? — Не поверишь, если я скажу, что соскучился? — Нет. — Очень жаль, ну ничего. Тогда попробую сказать, что проходил мимо, решил заглянуть на чай. Он заходит в нужную ему комнату, садится на бортик ванны и устало выдыхает. Его взгляд блуждает сначала по комнате, потом по мне, проходит минуты две, кровь продолжает заливать кафель, а мы продолжаем молчать. — Может принесёшь аптечку? — Наконец подаёт голос Дазай. Я молча выхожу, а когда возвращаюсь с аптечкой, вижу, что он уже смыл немного крови с лица и рук. Рана на плече не подаёт надежд, а если быть точнее, то там совсем всё плохо. Я кидаю ему аптечку, а он удивлённый взгляд на меня. — Ты мне не поможешь? — Нет, сам давай. — Чуя… Рану надо зашить, я сам не смогу.       Я тяжело вздыхаю. Как бы я не ломался, он прав. Ну почему это повторяется снова? Приходит, чёрт знает, откуда, что-то требует, а я продолжаю потакать. Зашивать раны дело совсем неприятное, но зато совсем привычное. Всё это время его взгляд сосредоточен на мне. А если быть точнее, то на моём лице, но я продолжаю хмуриться и не поднимаю глаз. Изредка раздаётся тихое шипение, рану приходится промывать раз за разом, кровь уже впиталась в кожу рук и заляпала мне футболку, а я почему-то продолжаю об этом думать… Думать о том, что снова придётся отмывать, стирать и чистить, оказывается гораздо легче, чем думать о том, чью рану я зашиваю, кто сейчас у меня в квартире, чего он от меня хочет и сколько собирается здесь находиться. Заканчивая, я всё ещё молча разворачиваюсь к раковине, кидаю ему бутылку антисептика и вату. Включаю воду и беру мыло. Почему-то кровь не хочет смываться, она остаётся под ногтями, как бы я ни старался. Намыливаю руки уже раз пятый, если не больше, и ухо вдруг обжигает горячее дыхание. — Не забудь приложить лёд, — дверь в ванную с хлопком закрывается с той стороны.       Что? Какой лёд? Куда он пошёл? Я поднимаю глаза, смотрю в зеркало и понимаю. Ага… Поцелуй с косяком не прошёл бесследно, над бровью уже выступил синяк. Очень хочется ударить кулаком по зеркалу, но покупать потом новое не хочется больше. Я с выдохом выхожу из комнаты.       Дазая я нахожу в своей спальне, а если быть точнее, на моём футоне. Я снова вздыхаю. Можно было разбить зеркало, купил бы его с новым постельным бельём и, возможно, с новым футоном. — Что ты здесь делаешь? — Насколько бы ни был бессмысленным вопрос, я всё равно его задаю. — Лежу. Хочешь присоединиться? — Нет. — И снова очень жаль. Ты сегодня решил меня добить. — Очень жаль, что мне приходится это делать. Лучше бы с тобой разобрались сразу. Я бы даже подарил этим людям парочку бутылок вина из моей коллекции. — Чуя, нельзя быть таким злобным, я вообще-то гость в твоём доме. — Незваный. — Это всё детали. Если бы позвал, то был бы званым, так что ты сам виноват. Звонит телефон, а я продолжаю смотреть на этого придурка. Ну и какого чёрта? Какого чёрта здесь происходит? — Это твой телефон, Чуя. Мне кажется, когда звонят, надо отвечать.       Скрип зубов… На зубы мне не хочется тратить деньги точно, поэтому я разворачиваюсь, беру телефон и выхожу из комнаты. Я жутко благодарен тем, кому неймётся (кроме Дазая) сегодня ночью, тем из-за кого мне сейчас надо ехать в штаб, тем с кем придётся разобраться ночью, не успев отдохнуть после нелёгкого дня. Но я им благодарен, потому что они спасли меня от этой ужасной ситуации с этим чёртовым Дазаем. — Поднимайся и сваливай, — говорю я, заходя в спальню через десять минут полностью одетым. — Ох, неужели на работу? Отвлекли нас от такой весёлой ночки, — театрально вздыхает он, прислоняя руку ко лбу, но встаёт. — И мне снова жаль. Уже третий раз за то время, что я здесь. День сегодня явно не задался. Он натягивает пальто, ботинки и ждёт, когда я закрою дверь на ключ. — Чего стоишь? — Жду тебя. — Зачем? — Провожу. На улице темно, опасно, мало ли кто позарится на мо-… — Не твоё. Не смей это говорить. Обойдусь без твоей защиты.       Я обхожу его и начинаю идти вперёд. Однако на улице меня догоняют, и в тёмном переулке моя спина встречается с кирпичной кладкой. — Что тебе? — Хотел кое-что сказать… — Мне кажется, или Дазай не уверен? Наверное, кажется, потому что это Дазай, а Дазай не может быть неуверенным. — Не обязательно для этого бить меня спиной об стену, — вспыхиваю я. — О, кто-то научился острить. Я хотел сказать тебе… мы можем вернуться к тому, что было. — Он наклоняется и медленно ведёт носом по моей шее, слегка задевая кожу губами. — Я хочу вернуться к тому, что было.       Отстраняется. Всё еще слишком близко. Его дыхание опаляет мои губы. По классике жанра я должен начать отрицать, что что-то было, но это бесполезно и глупо. Он ждёт. Я жду. Не знаю что, но продолжаю ждать. Ещё немного и он придвинется настолько, что услышит моё сердцебиение. Я больше чем уверен, его такое же ровное как всегда, в любой ситуации. Время тянется медленно, улица пребывает в гробовой тишине, даже ветра нет. Темно, и его лица не видно, а я бы посмотрел… — Реванша не будет. Ты для меня слишком взрослый.       Я ударяюсь плечом об него, когда ухожу, тем самым заставляя повернуться и смотреть мне в след. Сегодня ты будешь смотреть мне в след, Дазай.