Хроники семьи Вады

      Пушисто-колючими кусками отрывалось небо – и падало снегом, снегом, снегом… На улице была зима – и это было опасно. Ужасно опасно – особенно, если ты по пластиковой своей беспечности забыл закинуться парой-другой ложек соли… А лучше – и вовсе носу из дому не показывать. Оно и не нужно: зима жестокое, но, по какой-то странной иронии, благодатное время: вода валится буквально с неба. А чего еще желать, если ты всего-навсего маленькая бутылка на сто миллилитров, а?..              – Бабушка, ну расскажи-и что-нибудь! – внучата-Вада пухло-звонким, крепко-шустрым роем носились вокруг бабушки-Вады, не давая ей отступить от них ни на пол-оборота. И их тонкие голоса, вырываясь из-под крышек, повторяли на десяток ладов одно и то же, одно и то же, веселой россыпью капелек конденсируясь на синем пластике, – Ну расскажи-и, ну пожа-а-алуйста...              – Эхх, скляночки вы мои, мои вы прилипчивые аки марки акцизные… – крышка на старом стеклянном горлышке провернулась, безысходно скрипнув: становилось более чем очевидно, что выбора у бабки-Вады решительно не оставалось. Она еще раз вздохнула и устало опустилась на крупные складки толстого шерстяного пледа, чуть поерзала дном, устраиваясь поудобнее, – Ну что ж, куда деваться… Расскажу, так и быть. Слушайте, отражайте от стенок, да отражайте внимательно: было это очень, очень давно…              Внучата-Вада тут же, как по команде, устроились подле бабки-Вада, толкаясь, сталкиваясь навсегда-по-детски-пухлыми боками – кто-то выключил свет, и только огненные языки огня в камине, только потухающие и разгорающиеся огоньки гирлянды застыли на них и в них, преломленные водой, стеклом, пластиком… И где-то там, далеко-далеко за окном земля терялась под белым пеплом. И – весь мир замер в ожидании чего-то. Чего-то своего, но всегда – необыкновенного.              – Жила однажды одна юная стеклянная бутылочка. Она была хрупка, ей твердили об этом с самого-самого момента ее выплавки, с момента ее появления на свет… Твердили – но где-то в самой глубине, в самой толще ее стенок горел огонь, и этот огонь пел в ее сердце, он звал ее туда, где нет места никакой… “Хрупкости”, – ее голос звучал тихо, но твердо, и каждое слово разливалось в воздухе теплом, будто… Будто то, о чем она говорила, было одновременно таким личным. И таким бесконечно далеким сейчас, – У нее была мечта. Кто-то считал ее глупой, все – невозможной, поэтому бутылочка перестала рассказывать о ней кому-либо. И все считали, что она оставила свою мечту, но на самом деле… На самом деле она лишь ждала подходящего часа.              Трещал камин, – огненный блик взвился вверх по стеклянному горлу и сполз вниз, – и свет гирлянды разгорался и тух, и красный перетекал в зеленый, и зеленый – в синий-синий…              – И какая же у нее была мечта, бабушка?              – Она мечтала однажды сделать то, чего не удавалось никому до нее, ни единому мыслящему существу… – и голос ее тек размеренно и плавно, но в нем нарастало что-то, что-то огромное и теплое, то, чего не могло вместить шипение слов… Восхищение, – мечтала покорить высочайшую из существующих горных вершин. Это было совсем не просто, а там, наверху, был пронзающий все ее существо насквозь ветер и…              – Так было холодно, правда?..              – Как сейчас?! – в тонком голосе азарт был смешан с испугом: они так хотели, так хотели узнать, что было дальше, сколько бы раз они это ни слушали!..              – Ужасно холодно, поверь, скляночка, куда холоднее, чем здесь!.. Но она отправилась в путь. Она шла долго-долго, бесконечен был хрустяще-сыпучий, как песок, снег, ее стекло покрывалось подобными фантастическим, райским цветам узорами, а за стеклом соли было в ее нутре едва что не больше, чем воды, но… – бабушка-Вада на секунду замолчала, будто вглядываясь мутными, уже едва-едва отражавшими свет стенками в те далекие дни. И продолжила, – Но она шла. Упрямо и несмотря ни на что.              – И что же?..              – И что же, она дошла, да?!              – Ну же, пусть в этот раз она дойдет, ну пожалуйста-пожалуйста!..              Но бабушка-Вада лишь тихо рассмеялась, и голос ее был тепл, и голос ее был грустен:              – …но как же я могу сказать, что она дошла, если она не сделала этого?.. – она повела крышкой из стороны в сторону: “никак”. Но… – Но она никогда-никогда в своей жизни не жалела об этом, ни единого дня: потому что, хотя она точно знала, что, наверное, смогла бы добраться, однако… Обратно бы она уже не вернулась. А ведь у нее было что-то важнее, что-то, что она просто не могла оставить позади!..              Они ждали – но она молчала. Ждали…              – Так что же? Что она “не могла оставить”-то?..              Но бабушка-Вада не ответила: лишь металл крышки прогнулся в тихой нежной улыбке, лишь на мутнеющем стекле мелькнул свет – и в этом читалось что-то и в самом деле что-то безумно, безумно важное…              И вторил ему камин – и вторили ему веселые огни гирлянд, отражаясь в проваливающемся в бездонную тьму ночи стекле.