Горечь.

— Клаус, — строгим тоном, без единого намёка на осуждение, зовут его по имени сквозь пучину уже устоявшейся в голове пустоты. Клаусу хочется, как он всегда это делает, изобразить притворное недовольство и выбросить какую-то колкость, отмахнувшись от брата, и просто перевернуться на другой бок. Но он осведомлён, хорошо осведомлён, что это лишь маленький жалкий обман его собственного сознания. И Клаус слишком измотан, чтобы позволить себе повестись на него даже на миллисекунду. — Клаус, — будто издёвка, никак не унимается этот зов. Клаус желает приподняться на локтях и пробурчать что-то невнятное в ответ, как в былые времена. Однако это один из тех редких моментов его жизни, когда он предпочитает не тешить себя сладостной ложью, а попытаться принять реальность такой, какая она есть. По ощущениям сейчас глубокая ночь, с улицы слышны звуки сверчков, которые не дают Клаусу покоя уже какой час. Он не рискует подняться с постели или даже раскрыть глаза, потому что всё-таки не намерен так скоро рассеивать эту иллюзию чужого присутствия. Вернее, боится. Навряд ли теперь получится заснуть, но в ином случае ебучие сверчки и его ебучее сознание доведут Четвёртого до высшей стадии безумия. Единственный вариант, который приходит ему в раскалывающуюся от боли голову, — абстрагироваться, погрузившись в воспоминания о минувших днях. — Клаус, даже не думай об этом. Это плохая идея, — отголоском раздаётся тот самый голос. И Клаус горько усмехается, мысленно дополняя чужие слова: «Нет, Бенни, это не просто плохая идея. Это пиздецки херовая идея». Клаус вспоминает те дни, когда Бен был ещё жив. На самом деле в книге Вани, которую он-таки читал, слишком много правдивых до дрожи в руках строчек. Да, она была более, чем права, когда писала, что гибель этого поганца окончательно разобщила и без того не очень дружную семейку. Бен был связывающим звеном. А вообще он был просто Беном. Он тот человек, что был готов выслушать буквально каждого из их сиблингов: суперответственного Лютера, прямолинейного и резкого Диего, задорную Эллисон, неугомонного Клауса, загнанную Ваню. Да что уж там, и высокомерный мудак Пятый до того, как пропал, тоже не раз был замечен в компании Бенни. А ещё Бен никогда не скупался на шутки, отчего с ним никогда не было скучно. Тогда, в детстве, кажется, Клаус был готов часы проводить в обществе своего братца. Чего только стоит тот случай с роботом Эллисон? Между прочим, Клаус до сих пор считает это один из самых, блять, легендарных событий, произошедших с Харгривзами. — Мне кажется, ты не в порядке, — говорит с полной серьёзностью Бен, аккуратно присаживаясь на край кровати, рядом с Клаусом. — Тебе кажется, — отрицает Клаус. — Нет, не кажется. Клаус сдаётся, потому что знает Бена. Чертовски проницательного Бена, который видит их всех, а в особенности Клауса, насквозь. Бен никогда не настаивал. Он мог уйти, если бы Клаус этого захотел, но в том-то и дело, что Клаус этого совершенно не хотел. Кто же знал, что этот проклятый вечер отложится в его памяти на всю жизнь? — Да всё же ты знаешь, Бенни, — смеётся Клаус, доставая из тайника за изголовьем кровати помятую пачку сигарет и древнюю зажигалку. — Курение вредит здоровью, — между делом замечает Бен, краем взгляда покосившись на предметы в бледных руках брата. Клаус делает вид, что не слышит этих слов, и лишь одаривает Бена лаконичным вопросом: — Будешь? Шестой изящно цепляет пальцами сигарету под внимательным взглядом Четвёртого и с удивительным знанием дела делает затяжку. — Вот это да! — разум Клауса озаряет неожиданная догадка. — У нашего маленького Бенни, оказывается, есть свои секреты. — Так, рассказывать будешь? — хмуро уточняет Бен. Клаус подносит к губам свою сигарету, а через пару секунд выдыхает вместе с дымом робкие слова: — Кошмары стали ещё хуже. — Клаус… — само собой вырывается из уст Бена его имя с такой необходимой сейчас смесью понимания и сочувствия. — Я с-снова был т-там, — голос непроизвольно становится тихим, а каждое неуклюжее дрожжащее слово даётся с трудом. Непрошенные слёзы зарождаются в уголках глаз Клауса, который собирается вновь сделать затяжку, но Бен останавливает его на полпути, заодно туша в обе сигареты об спрятанную под кучей мусора пепельницу. Бен обнимает его, и, пожалуй, это успокаивает гораздо лучше, чем любая сигарета. — Я понимаю, — рвано шепчет Бен, тоже не сдерживая слёз. Клаус несуразно и неторопливо вырывается из чужих объятий, чтобы снова прижаться к Бену с неистовым рвением, но на этот раз своими губами к его губам. И все эти пару секунд, что длится этот нелепый детский поцелуй, во рту чувствуется привкус сигарет, который кажется таким странным, ведь… …их поцелуй Клаус представлял не таким горьким. — Я идиот, да? — он опускает взгляд в пол, не решаясь посмотреть на своего брата. Привет, Эллисон и Лютер. — С чего ты взял? — смущённо бормочет Бен. Бен уходит в свою комнату, но в воздухе витает готовность поговорить о произошедшем на следующий вечер. Именно поэтому Клаус не останавливает его, улыбаясь вплоть до часу ночи как полный придурок. И кошмары почти не снятся той ночью. А на следующий вечер Клаус разговаривает с Беном о его смерти, произошедшей на одной из миссий, где первый, сюрприз, стоял на шухере. И они никогда не говорят о произошедшем за день до этого. Клауса это гложет долгий период времени, и он все равно не говорит ни слова. А ещё он уверен, что Бен знает. Чертовски проницательный Бен просто не может не знать. Но он не будет настаивать, да Бен и без того понимает, что для них обоих будет лучше это никогда не обсуждать. Клаус тоже. Потому что он, Номер Четыре, разговаривает с мертвецами, которых боится до усрачки, и так близок к ним, потому что сам вечно в шаге от того, чтобы умереть что внутри, что и снаружи. А его брата, Номера Шесть, ждёт блядский свет в конце туннеля, о котором человечество неустанно щебечет с начала времён. В ином случае они потонут оба без какой-либо возможности найти путь со дна назад, к поверхности. Клаус вспоминает те дни, когда он только-только покинул Академию и оказался потерянным ребёнком с постепенно тухнущим огоньком надежды в новом громадном мире. Он всю осознанную жизнь мечтал о свободе от бесконечных миссий, от ебучего склепа, от своего ебнутого старика. И вот он здесь, с этой самой свободой. О ней сказано так много слов, написано так много книг и песен. Кто хотя бы раз не мечтал оказаться свободным от всех гнетущих обстоятельств своей жизни? Вдыхаешь столько свежего воздуха, сколько захочешь, идешь куда только захочешь, смеешься так громко, как только захочешь. Но ты впервые осознаёшь, что с тобой что-то не так, когда в этой безграничной свободе тебя не волнует ни единая из перечисленных вещей. Тебе волнует лишь перспектива выпить столько, сколько захочешь. Клаус облокачивается спиной об кирпичную стену многоэтажного здания, отпивает из бутылки коньяк, и издаёт неоднозначный смешок — то ли весёлый, то ли безнадёжный. — Думаешь, это была хреновая идея? — задаёт он вопрос Бену, стоящему неподалёку. Прохожие презрительными взглядами провожают, по их мнению, шизика, разговаривающего с воздухом, а некоторые даже открыто тычут в него пальцем, посмеиваясь. Мёртвый братец отрицательно качает головой. — Уйти из Академии было хорошим решением, Клаус. Если бы ты остался, то до добра бы это тебя точно не довело, — высказывается он, исподлобья глядя на бутылку. — Бенни, давай в этот раз без нотаций, — предупреждает его Клаус прежде, чем тот успеет процитировать социальную рекламу про вред алкоголя. — И когда ты успел стать таким занудой? Бен хмурится и как-то резко спрашивает: — О чем ты? — Ты сам знаешь о чём, — не собирается уступать Клаус и для пущего эффекта дергает руками, случайно разливая пару капель «целебной» жидкости на асфальт. — Я бросил ещё до того, как это переросло в зависимость, — твёрдо произносит Шестой. «Бросил ещё до того, как это переросло в зависимость». Что как не это в поразительной точности описывает их взаимоотношения? «А мы точно говорим о курении, Бенни?» — Выслушай меня хотя бы, — Бен в недовольстве скрещивает руки. — У тебя сейчас полно возможностей, и ты не должен их сейчас зарывать в могилу. Клаус ловким движением руки закидывает опустевшую бутылку в мусорное ведро. Та с громким стуком ударяется об дно, заглушая и без того едва слышные слова: — Да нет у меня никаких возможностей. Иногда очень часто Клаус размышляет о том, что было бы, если бы вместо Бена погиб он, и приходит к выводу, что тогда бы все точно было намного проще и лучше. Бен заслуживал того, чтобы прожить долгую жизнь, не упуская ни единого ее мгновения, а Клаус, как он сам считает, не заслуживает даже и этого маленького мгновения. Клаус вспоминает те дни, когда не было ничего и никого, но был Бен. До мертвецов никогда нельзя было дотронуться и кончиком пальца да и не то, чтобы Клаус сильно этого хотел, но присутствие этого конкретного ощущалось более явным, чем что-либо ещё в его жизни. Клаус навряд ли вспомнит, когда именно у него появилась эта странная привычка — думать о том, чтобы сейчас сделал Бен, будь бы он жив. Но она настолько прижилась, что он делал это, в лишний раз не задумываясь. — Клаус, — глухо отдаётся в голове собственное имя. Спустя пару минут, но по особенному внутреннему часовому поясу Клауса, — спустя целую вечность раздаётся уже более требовательный и громкий зов: — Ну же, Клаус! Будь бы Бен жив, он бы начал трясти брата за плечи, пытаясь его взбодрить. Правда его здесь нет, поэтому Клаус ещё долго медлит прежде, чем не без труда раскрыть слипающиеся веки и сменить своё положение из лежащего в полусидячее. И последнее действие, видимо, было лишним, ибо тело тут же начинает ломить, голову пронзает резкая боль, а подняться на ноги становится идеей из разряда фантастики. Клаус шипит, пытаясь совладать с навалившимися на него далеко не очень приятными ощущениями. — Давай, вставай, — нетерпеливо вырывается у Бена. Если бы он мог, то подал бы руку. — Что происходит? — буквально выдавливает из себя вопрос Клаус, пытаясь найти в себе хотя бы маленькую толику сил. В качестве ответа Бен устало вздыхает и, судя по его виду, едва не сдерживается, чтобы не закрыть себе лицо ладонью. И это даёт Клаусу весьма чёткое представление о том, что произошло. — Я вчера опять натворил какую-ту хрень? — с усмешкой уточняет Четвёртый. — Это ещё мягко сказано, — кивает Бен, выглядя не особо радостным. — Гораздо важнее, что после этой «хрени» тебя разыскивает полиция. И я бы советовал тебе проваливать отсюда прямо сейчас. — Нет-нет, — Клаус вяло мотает головой и невнятно проговаривает: — Извини, Бенни, но встать я сейчас точно не смогу. Пусть забирают меня. Даже жаль, что Бена сейчас здесь нет. Он бы смог его дотащить до ближайшего укрытия, а так Клаусу лишь придётся смириться со своей участью, распластавшись на грязном асфальте рядом с потоптанными бычками сигарет. — Боже, Клаус! — не выдерживает Бен. Он злится, и, чёрт, он делает это слишком мило. А ещё, похоже, Клаус сказал это вслух, потому что Бен осекается и на его щеках вырисовывается бледный, едва заметный румянец. — Ну… вставай, Клаус, я не уверен, что тебе уже хватит времени смыться, — не унимается Бен. По голосу слышно, что он волнуется, и Клаус кое-как встаёт на ноги, используя мусорный бак в качестве опоры, и из последних сил ковыляет прочь из этого переулка. Он никогда не скажет это вслух, но каждый день в его воображении загорается тот далёкий сияющий свет, возможно, до сих пор ожидающий Бена где-то там. Его Бена, который вместо того, чтобы играть на арфе в компании ангелочков, бегает за своим непутёвым братцем, вытаскивая его из всяких передряг. Эта мысль всегда даёт Клаусу небольшой заряд сил, которого вполне достаточно, чтобы держаться в шаге от смерти вместо того, чтобы отправиться прямиком в её объятья. Ведь, если Шестой так треплет свои нервы ради него, то Четвёртому и делать нечего — придётся побыть здесь ещё чуть-чуть. Клаус вспоминает те дни, когда оказался прямо посреди войны во Вьетнаме, не имея ни единого понятия, что ему теперь делать. Это было без преувеличения пугающе, очень пугающе. И теперь не было никакой возможности уйти в забытие, дабы не слышать срывающихся в крики мертвецов. А их здесь, поверьте, было много, порой слишком много. Днём это было терпимо, но ночь… ночь была адом. В памяти непроизвольно возникал этот ебучий мрачный склеп, а Клаус еле-еле сдерживался, чтобы не разрыдаться, не впасть в паническую атаку — сослуживцы навряд ли его поймут. — Клаус, попробуй успокоиться Успокойся, слышишь? — вкрадчиво произносит Бен. — Сосредоточься на моём голосе. Клаус издаёт тихий писк и в отчаянии пробует. Бен говорит много чего — рассказывает всякие интересные штуки, о который Клаус до этого ничего не знал, шутит совсем как раньше и делится тем, как ощущается его жизнь после смерти. Клаусу правда нравится его слушать, но рано или поздно его начинает клонить в сон, а когда он просыпается, то Бена уже нет. Зато есть Дейв, зовущий Клауса пойти вместе с ним посмотреть на ярко сияющие в небе звёзды. Бена почти никогда нет, когда он проводит время с Дейвом. Что неудивительно, он ведь не хочет им мешать. Но детская часть Клауса надеется, что у Бена на то совсем другие резоны. Клаус вспоминает те дни, когда он уже во второй раз попадает в другое время и оказывается в не наилучшем положении. Только с той разницей, что в этот раз ему удаётся подняться с низов к вершине, случайным образом основав, как он сам выражается, «альтернативую духовную общину». Он купается в лучах славы, заменяя для многих людей самого Бога, и этот разительный контраст с его прошлой жизнью опьяняет похлеще любого коньяка. Бен явно не одобряет это. Он пока не говорит это, но это слишком очевидный факт, застывший в воздухе до тех, пока его кто-нибудь не озвучит. Бен как и был чертовски проницательным засранцем, так им и остался. Он понимает, блять, прекрасно понимает, что Клаус не избавился от зависимости, а просто подменил её другой. — Ну давай, что тебя не устраивает в этот раз? — с напускной беззаботностью спрашивает Клаус, пытаясь удобнее устроиться на куче подушек. — Ты серьёзно? — задаёт Бен риторический вопрос. — Клаус, это ненормально. — Да ну? — Клаус приподнимает бровь, а затем изображает на своём лице обиженную гримасу. — А мог бы и порадоваться за своего братца. Я уже сколько держусь, мм? Бен вздыхает, присаживается рядом с Клаусом и кладёт свою ледяную ладонь на чужую руку. — Да ты прав. Это большое достижение, я тобой горжусь, Клаус, — говорит он, заглядывая прямо в изумрудные глаза Четвёртого. Клаус прикусывает губу изнутри, и он не успевает одуматься, как из уст само собой вырывается: — Спасибо. Но он ни о чём не жалеет. Потому что это то самое, что Клаус всегда хотел сказать Бену. Поблагодарить за то, что он неизменно здесь, вытаскивает его из передряг и слушает его нытьё. Хотя мог бы не делать этого. Улыбка, которой одаривает его Бен, заставляет снова почувствовать себя тринадцатилетним неумолкающим пареньком, который имеет целый груз проблем и переживаний, а ещё просто без ума от своего брата. И напомнить о горечи. Горечи, отражающейся в тёмных глазах Бена, когда он сверху вниз смотрит на Клауса, что валяется не в силах пошевелиться на полу неподалёку от той комнаты, где Ваня так близка к тому, чтобы переступить стартовую черту нового апокалипсиса. Клаус может только смотреть в ответ. Если бы он мог, то он попросил бы Бена остаться, но у него из горла не вырывается ни единое словечко… и в глубине души Клаус понимает, что это правильно — мёртвые должны оставаться мёртвыми, а апокалипсис должен быть предотвращён, но, чёрт, была бы возможность, и он бы кричал, прося Бена остаться. «Нет, Бенни, мы так и не бросили это до того, как оно переросло в зависимость. Мы сделали все только хуже». «Настолько хуже, что я навряд ли теперь смогу представить свою жизнь без тебя». «И знаешь, что хуже всего?» «Я не смогу тебе это сказать». В лицо ударяет солнечный свет. Клаус раскрывает глаза, глядя в потолок. Так он целую вечность ждёт, пока раздастся голос, напоминающий Клаусу, что пора вставать, иначе он опять пропустит всю важную информацию. Однако его встречает лишь тишина, разрушающаяся одним пением птиц снаружи. Теперь и его сознание окончательно примирилось с горечью правды и не хочет обманывать его иллюзией чужого предчувствия. Клаусу остаётся только принять всё как есть, поднявшись на ноги. Ведь Бен бы так хотел, верно?