Шум моря

Бакуго, наверное, впервые за долгие годы своей работы, растеряно вглядывается в документы, лежащие перед ним на столе. Уже давно за полночь, полвторого ночи, если быть точным, и он всё ещё вглядывается в иероглифы, складывающиеся в имя — «Шигараки Изуку». Что-то внутри него неприятно колышется — прямо в груди, чуть хватается и сжимает сердце в мёртвой хватке. Беспокойные волны лёгкого, как морская пена отчаяния, облизывают берег его пустого на сей момент рассудка. Прижав ко рту руку, — уже свободную от перчатки, — он тяжко вздыхает и тихо раздаётся бранью сквозь сжатые зубы. Ему невдомёк: это чувства от приближающегося с тошнотой волнения или впервые за долгое время осознанного чувства стыда перед кем-то, кого он когда-то называл другом детства. Рядом лежит выписка из морга, подтверждающая смерть Шигараки Томуры. Его ещё недавно живого коллеги, вечно ворчащего и невероятно скрытного, но изредка достающего свой бумажник, чтобы показать одно размытое детское фото с годовалым ребёнком — точной его копией: чёрные чуть кудрявые волосы и алый пронзительный взгляд. За глаза некоторые говорили, что у ребёнка такой же тяжёлый взгляд, как и у отца, но Шигараки, однажды услышавший подобный разговор, разругался и выпалил, что Таро — имя его отпрыска — повадками пошёл в мать. И добавил, пытаясь скрыть лёгкую улыбку, что взгляд вовсе не тяжёлый, а задумчивый — ведь его сын самый умный, лучше прочих детей.  — Для каждого родителя их ребёнок самый лучший, — рассмеялась тогда Очако, слегка подталкивая его локтём. — А потом он вырастет и будет самым неблагодарным и непослушным, не так ли? Давай, папаша, готовься к чтению длинных лекций и седым волосам. Катсуки, упираясь лбом о прохладную поверхность стола, не видя, пытается смести с его поверхности все эти глупые бумажки. Ему тошно смотреть на них, читать о фактах из жизни его друга, о которых он не знал до его смерти. Шигараки всегда был скрытен относительно своей личной жизни, поэтому Катсуки вспоминает его полусерьёзные слова:  — Не хочу втягивать их в это, и не желаю, чтобы вы водились с моей семьёй, а то ещё заразите Таро глупостью. Катсуки вновь перечитывает файл о том, кто когда-то был другом его детства, но резко прекратил с ним общение после поступление первого в UA. Тогда Бакуго было непонятно с чего вдруг такая резкая перемена в поведении, но теперь всё карты раскрылись перед его глазами. Вновь выругиваясь, он яростно утирает глаза, и понимает, что уже не заснёт в ближайшие сутки, как бы сильно его ни вырубало. Поэтому заручившись бумажным стаканчиком кофе из автомата, он выходит из здания. На улице, ночью, прохладно. Ветер совсем слабый, ещё летний, только вылупившийся из яйца, готовящийся стать осенним. На часах уже три часа. Щурясь, Бакуго всматривается в еле горящий циферблат наручных часов: зрение и слух садятся быстрее, чем то предсказывали врачи. Глаза можно спасти линзами, уши слуховым аппаратом. Вот только гордость не позволяет. Не душит она его, а сидит гниёт в его мыслях и обвиняет в слабости. Сделав большой глоток и чуть не подавившись горячей жидкостью, Катсуки пытается прокашляться и всё же утирает со щёк слёзы. Прохрустев каждым пальцем поочерёдно, он вновь возвращается к напитку, но пьёт уже аккуратнее и пытается не думать об этих чёртовых бумагах хоть пару минут. Ему тяжело это признавать, но его потряхивает. Его руки немного трясёт, когда он подносит стаканчик к своим губам и судорожно выдыхает при глотке. Он не испытывал подобного с того дня, как узнал о том, что любимый его человек не хочет ничего иметь с ним общего.  — Грустное дерьмо, — он выражается вслух, на его лице привычный оскал, но в глазах таится бездонная печаль, которую он не в силах выразить даже самыми крепкими словами из своего арсенала. Его дальнейшие мысли прерывает телефонный звонок.  — Катсуки, ты разобрался с документами? — уставший голос Очако доносится с той стороны. Мужчина может в мельчайших деталях представить её изнеможённое лицо и сеточку морщин в глаз, как она слегка нахмуривается, когда не слышит моментального ответа и в её голосе звучит нарастающая тревога.  — Ты в порядке?  — Да, — слишком быстро отвечает Катсуки, но тут же добавляет. — Вышел подышать свежим воздухом, как же достала эта бумажная волокита. Неужели кто-то другой не может заняться этим?  — Иида в командировке в Австралии, — растерянно начинает Очако, — а Шото работает под прикрытием на другом конце страны.  — Нас так мало осталось, — задумчиво произносит Бакуго, — хах. Кто бы мог подумать, что быть героем не так просто, как казалось в школе.  — Катсуки Бакуго, если ты решил загрузить меня на ночь глядя, то не получится, — доносится возмущённый ответ. — Я пытаюсь хоть пару часов не думать о подобных вещах. Он не извиняется, лишь что-то бормочет себе под нос. Очако ещё полчаса с ним болтает, рассказывает о том, что происходит у неё дома, вымученно шутит, а в конце блекло добавляет:  — Я скучаю по нему. В её голосе слышатся сдержанные слёзы. Она ни разу ни при ком не плакала, не позволяла никому видеть своих панических атак, но через телефонную трубку гораздо легче выражать себя, поэтому она, громко шмыгнув носом, извиняется. Пока Бакуго пытается помочь ей выровнять дыхание проходит ещё минут двадцать. Героиня, успокоившись, вновь приносит свои извинения и тяжело выдыхает:  — Знаешь, я хотела предложить тебе свою помощь, но не могу. Я такая трусиха. Мы все были друзьями Томуры, но взвалили всю работу на тебя. Мне стыдно, но в тоже время и легко на душе. Она выливает свою душу. Прямо по чёртовому телефону. Но Бакуго молча выслушивает и после очередной обеспокоенной речи Очако прощается с ней:  — Ты слишком много взваливаешь на себя. Иди выпей- нет, плохая идея. Устрой себе сеанс медитации, выпей чая и иди спать, Круглолицая.  — Ты давно меня так не называл, наверное, с выпуска школы, — хрипло смеётся женщина и заканчивает звонок. После Катсуки раздражённо смотрит на свой стаканчик с допитым кофе и бросает его в рядом стоящий мусорник, пытаясь удержаться изо всех сил, чтобы не вытряхнуть туда содержимое своей головы. Хрустнув плечом, он с некой неприсущей ему теплотой бормочет сквозь сжатые зубы:  — Тоже нашла себе жилетку поплакать. Возвращается в злосчастный кабинет и, дождавшись приличного времени — десяти утра, всё это время стараясь забить свою голову видео, которыми заспамил всю беседу Каминари, он делает звонок.  — Изуку Шигараки? — начинает нейтральным тоном Бакуго. — Мне нужно встретиться с Вами по поводу вашего мужа.  — Д-да, что-то случилось? — доносится оттуда обеспокоенный голос.  — Всего лишь формальная встреча, чтобы передать Вам необходимые документы. Блять, они не сообщили ему, мысленно воет Бакуго и договаривается подъехать через два часа. На самом деле, он припарковывается неподалёку от ярко-жёлтого дома уже через полчаса, но остаётся сидеть в автомобиле и просто наблюдает через затонированное стекло за прохожими на улице. Он чувствует себя нашкодившим старшеклассником, готовящим заранее отрепетированную речь, чтобы побыстрее отвязаться от директора и уйти домой. Бакуго ощущает укол стыда от аналогии и откидывает назад голову. В назначенное время он подходит к белой двери, минуя табличку у ворот «Шигараки», и тихо стучит по твёрдой поверхности. Ему хочется как можно больше оттянуть этот момент, но, увы, его желание не исполняется. Дверь моментально распахивается, широко раскрытыми глазами Изуку вовсю пялится на него, держа в одной руке рыжего кота, а в другой — хнычущего ребёнка.  — Кач- Бакуго? — удивлённо вопрошает он и, оглядев его с головы до ног, тут же извиняется и пропускает его внутрь. — Извини, тут небольшой беспорядок. Таро устроил настоящую истерику, потому что Томура не позвонил по видеосвязи, как и обещал. Бакуго сглатывает и сжимает изо всех сил небольшой портфель в своих руках, где лежат злосчастные бумаги. Он наблюдает за тем, как Изуку усаживает ребёнка в высокий стульчик и даёт ему бутылочку. Затем, раскинув руками, он вновь извиняется и бежит набирать воды в чайник, чтобы поставить его.  — Зелёный, чёрный?  — Первое, — еле произносит Бакуго и ловит обеспокоенный взгляд Изуку.  — У тебя что-то случилось? Бакуго открывает свой портфель и достаёт оттуда одну-единственную бумагу, протягивая её тому, кому он меньше всего хотел её показать.  — Ты и есть тот человек, который пришёл по поводу Томуры? — бледнеет Изуку, не решаясь посмотреть на содержимое документа. — Твой голос звучал по-другому через телефон. Просто скажи, что всё хорошо.  — Изуку, прочти, что там написано, — чуть ли не вскрикивает Бакуго и упирается взглядом о столешницу — подальше от широко раскрывающихся глаз того, кто когда-то обещал дождаться его. Шигараки, пройдясь несколько раз взглядом до белой поверхности с печатными иероглифами, опирается спиной о стену и, смотря на Катсуки ничего не выражающим взглядом, всё же дрожащим голосом спрашивает:  — Ты был его напарником в тот день?  — Изуку, я, — пытается найти слова Бакуго, но его тут же прерывает гневный крик мужчины.  — Почему это произошло? Бакуго никогда не видел своего бывшего лучшего друга в таком состоянии. Его всего трясло, по щекам стекали слёзы, а в глаза отражалась агония вперемешку с невообразимой яростью. Ему хотелось встать и обнять его, но он лучше знал, что омеги в таком случае нельзя даже касаться, иначе это чревато — можно и глаза лишиться. Изуку разрывает документ на мелкие частички и свирепо бросается ими в Бакуго.  — Они никого получше не могли найти? Почему именно ты был его партнёром? Таро заходится в истерике, и закипающий чайник заглушает его крики, но Изуку не слышит ничего, кроме пульсирующей в его ушах крови. Схватившись за голову, он медленно сползает на пол и прячет лицо в руках. Его тело сотрясалось от громких рыданий. Бакуго, окончательно растерявшись, попытался успокоить хотя бы для начала Таро. Но прежде чем он успел коснуться ребёнка, Изуку перехватил его за руку и громко потребовал:  — Убирайся, это не твой сын. Недоумевая, когда же он успел так быстро вскочить и подбежать к нему, Бакуго воскликнул:  — Я всего лишь хотел помочь ему! Зрачки Изуку опасно сужаются, он ногтями впивается в кожу мужчины и ядовито выплёвывает:  — Как и тогда Томуре? Не ты ли тогда сказал, что бывшим злодеям не место среди героев и довёл его до отчаянного состояния. Хоть ты потом и извинился, но он всегда боролся с этим чувством вины за своё прошлое, которое не мог контролировать, потому что не ты оказался почти в плену на долгие года у нарцисстического психопата, захотевшего себе тело помоложе! Бакуго делает шаг назад, чувствуя, будто его ударили по лицу. Оскалившись, он не думает над ответом, и позволяет своему злостному языку выпалить слова как можно обиднее:  — Не я сначала пообещал дождаться тебя, а потом прыгнул в койку к первому попавшемуся — да и ещё злодею! Внутри него бушевал настоящий шторм. Безумная морская пень билась о скалы вместе с солёной водой и разоряла гнёзда чаек, разбивала их яйца, уничтожала детёнышей-паразитов. Сжав руки в кулаки, он продолжает:  — Он был моим хорошим другом несмотря ни на что! Он принял нас, мы приняли его. Я не несу ответственность за чьи-то легкомысленные действия. Ему была дана команда уходить из здания, если он решил так глупо пожертвовать своей жизнью, то это точно абсолютно не моя вина! Изуку ошарашено смотрит на него, но тут же мгновенно приходит в себя и даёт пощёчину Бакуго. Его маленькая трясущаяся ладонь не имеет за собой невероятной скрытой мощи, но сам тот факт, что Изуку попытался навлечь на него физическую боль — потряс Катсуки. Тот, пошатнувшись, схватил Шигараки за запястье и стиснул его до синяков. Воскликнув, низкий мужчина попытался вырваться из хватки, но он был как маленькая лодчонка посреди шторма. — Отпусти! — потребовал Изуку, его голос дрожал и в нём звучали слёзы. Солёные, как море.  — Отпусти, — уже тише добавил он. Вот только его море давно пересохло.