Сюжеты маковых полей

      О чём вы думаете, когда влюблены? О том, как этот человек изменит вашу жизнь? Или же о том, как хочется провести рукой по его волосам, блистающим под солнечным светом? А может вы мечтаете покорить мир вместе со своей любовью? Съездить на водопады. Забраться на вершину горы. Пробежаться по морскому берегу, держась за руки. Да так, чтобы ваши следы не смог смыть никакой океан. Или обняться на зелёном утёсе. А потом посмотреть свысока на водные просторы планеты и выкрикнуть во всё горло что-то вроде «Боже, пусть это счастье никогда не заканчивается!» Или вы думаете о том, как прекрасен этот человек, когда он смотрит на пасмурное небо сквозь грязное окно троллейбуса, слушая в наушниках что-то про секс и сигареты. Или вы грезите о том самом разе, который станет для вас непременно каким-то неземным удовольствием? После него вы посмотрите на календарь, отметите этот день красным кружком и скажете: «Теперь это мое счастливое число». Или вы размышляете о том, надолго ли это? И что тогда «долго»? И что будет после этого «долго»? Другое «долго», даже более долгое, но по законам природы уже несчастливое? И вам страшно. И отныне вы выбираете жить настоящим. Ибо сейчас оно великолепно. Совершенно, потому что вы влюблены. Давид открыл глаза и снова увидел белоснежный глянцевый потолок. Он сталкивался с ним каждое утро. Было слишком ярко: ночью мужчина забыл закрыть жалюзи, а солнечный свет просто невыносим для того, кто спал около четырех часов. Как всегда, молодой человек лениво стянул телефон с прикроватной тумбы. Этот ритуал не имел никакого смысла, ибо Давид листал ленты социальных сетей, даже не смотря в экран. Его никогда это не интересовало, но почему-то пятиминутное лежание и натирание указательного пальца срабатывали как сигнал к пробуждению. Вот нога пинает тёмно-синее одеяло, и полуголое мужское тело проходит мимо стен холодного молочного оттенка. Холоднее был только душ, который он принимал по утрам. Так он освежал тело, а душу в порядок приводило то, что по пути в ванную Давид обычно ставил джазовую пластинку на серебристом проигрывателе винила, подаренном друзьями год назад в честь именин. Аромат древесного шампуня, шум воды, скользкий кофейный кафель, мурашки по коже. Лиловое полотенце обхватывает бедра, а зеркало над раковиной запотевает от горячего дыхания смотрящего в него Давида. Кого он увидел в мутном отражении? Человека со своими болью и страхами? Хорошего сына и брата? Влюбленного безумца? Вот сквозь пение Фрэнка Синатры он различил телефонный звонок. Молодой человек подошёл к кровати, нажал на экран и услышал голос отца: — Ты уладил вопрос с Алонсо? — Здравствуй. Да, они отказались от услуг той компании и остались с нами. — А ты хорош! Слушай, я взялся за новую постройку и хочу, чтобы ты поучаствовал. — Неужели? Ещё неделю назад ты говорил, что устал от строительных проблем, — напомнил сын. — Всё верно, поэтому большинство дел будет на тебе. Можешь считать этот проект своим. Шатен довольно улыбнулся: — Что за место? Сицилия? Аликанте? — Сынок, я решил, что лучше развиваться в Мексике, — мягко ответил отец. — Ты шутишь? — вдруг Давид переменился в лице. — Только благодаря тем участкам я могу быть уверен, что мы не обанкротимся. — Тогда ты знаешь, что я не смогу встать во главе, — серьезно промолвил молодой человек. — Не торопись с выводами. Приезжай ко мне, возьми бумаги. Ознакомься. Подумай, — настаивал мужчина. — Тут не о чем думать, отец. — Оставь свои капризы. Я жду тебя дома. — трубку бросили. Давид с досадой кинул телефон на кровать и тяжело вздохнул, запрокинув голову. Если описать их отношения одним словом, то это было бы «сложно». На самом деле, этим же словом можно охарактеризовать всю жизнь молодого испанца. Пока он сам не желает углубляться в это и вам не советует. Всегда он ненавидел одно — проблемки. Не глобальные проблемы человечества, а помехи, что выглядят несерьёзно, но при этом их невозможно игнорировать. Столь мелочные и неважные, на которые смешно тратить жизнь. Они возникают постоянно. Внезапно, словно убийца из-за угла. Затем наслаиваются как хорошее французское тесто и поражают своей безысходностью. Давид чувствовал, что надвигается одна из них. Ему ничего не оставалось, как встретиться с неприятным явлением лицом к лицу. Со стопроцентной вероятностью это нарушит его внутренний баланс. Чувство легкой тошноты. Ему снова нужно умыться. Молодой человек вернулся в душную ванную. Открыл холодную воду, обхватил руками раковину и наклонился над ней так, что его обнаженная спина заиграла рельефом. Ледяная струя пробежалась по расслабленному лицу. Мыслями он был не здесь. Где-то далеко. И ему стало безумно одиноко оттого, что это далеко ещё вчера было так близко. Освежившись, Давид вновь посмотрел на свое отражение. При встрече с отцом, тот всегда высказывал сыну недовольства его внешним видом. Насчёт характера молодой человек и вовсе не слышал положительных отзывов. Сейчас он рассматривал себя, анализируя, к чему может придраться отец в этот раз. Наверняка он не одобрит его двухнедельную щетину. Назовет это неухоженностью. В попытках стать идеальным сыном, Давид решил от нее избавиться. Мужчина нанёс пену на подбородок и скулы. Провёл по коже бритвой, стараясь не порезаться, хотя раньше он этого и хотел. После он умылся, нанёс крем с ароматом трюфеля и подумал, что было бы неплохо сделать что-то с волосами… Однажды. А сейчас он всё ещё с полотенцем на бёдрах, направился в маленькую кухню. Выполненная в серебристых оттенках с блистающей отделкой из металла, она могла сказать о своем владельце несколько вещей. Во-первых, его фигура очень даже стройна, ибо в холодильнике красовались лишь пара бутылок минералки, несколько пачек черничного йогурта, немного мясной заморозки, которую он не знал как приготовить, упаковка яиц, зелень и три абрикоса. Во-вторых, он наверняка являлся деловым экстравертом. Настолько занятым, что приходил домой только переночевать, а днём перекусывал в различных уютных Севильских забегаловках. В-третьих, ещё и в барах. Судя по всему, Давид не раз открывал двери, над которыми судорожно сияли неоновые вывески. Внутри он точно обращал внимание на интерьер и обстановку, вдохновлялся. Сейчас это видно по минималистичному стилю серой кухни, за чьей барной стойкой одинокий мужчина пластиковой ложкой ел свой нежный черничный йогурт. Вот стаканчик с яркой этикеткой полетел в мусорное ведро, а Давид вернулся в спальню, где всё так же слышался джаз. По левую стену от кровати стояла белая напольная вешалка, вещи на которой были подобраны по цветовой гамме. В углу же находился высокий узкий гардероб из черного дерева, где избегала публичности разношёрстная одежда, будто взятая у разных людей с непохожими стилями. Испанец считал эти вещи недостойными почётной вешалки, на которую засматривались все, кто когда-либо заходил в его квартиру. Сейчас молодой человек стоял напротив одежды «достойной» и задумчиво прожигал ее взглядом. Несколько мгновений, и ставки сделаны. Ставок больше нет. Давид аккуратно снял вещи с вешалок, а лиловое полотенце очутилось на полу. Обнаженный, он подошёл к темному комоду, достал бельё и, посмотревшись в зеркало напротив, рукой потрепал свои ещё влажные волосы. Что обычно слышится здесь? Звук аэрозоля. Лёгкий мятный аромат на золотистой коже. Вот ловкие пальцы застегнули молнию свободных светлых джинсов, а белоснежная широкая футболка прикрыла торс. Поверх неё, прилежно заправленной, опустился небесный трикотажный жилет, вырез которого напоминал третью букву английского «love». На изящной шее тут же повисло несколько серебряных цепей: самая короткая оказалась самой широкой, на той, что была тоньше и чуть длиннее, красовался кулон летящего орла, а на последней и, соответственно, самой длинной — лунный камень. Вдобавок пару колец из того же металла и печатка на мизинце. Образ мужчины завершали светлые носки и кроссовки, гармонирующие с остальным. Более или менее уложенные волосы, белая кожаная поясная сумка, и Давид готов переступить порог отчего дома. Когда он вышел, часы уже пробили шесть. Мужчина в ступоре остановился около пустого парковочного места. Только не говорите, что машину снова взяла сестра. Недовольно слушая гудки, он представлял, как мучительно едет в прохладном сером метро. — Камила, где моя машина? — И тебе привет. Я взяла ее вчера. У меня сейчас занятия, — отвечал девичий голос. — Я ведь говорил тебе не брать её. — А я говорила тебе не докучать девушке. Но ты всё равно пошел, и у меня появилась возможность не спрашивать твоего разрешения. Молодой человек двинулся в направлении к метро: — Когда ты сдашь на права, я обязательно подарю тебе машину. Но сейчас я в сотый раз прошу тебя брать машины родителей и не угонять мой Шевроле Импала. Сестра глубоко вздохнула: — Ты ведь никуда не собирался. — Меня позвал отец. — Опять что-то стряслось? — Пока нет, но думаю, ничего хорошего из этого не выйдет. — Жаль, я снова всё пропущу… А как вечер прошёл? Ты нашел ту сеньориту с лилиями? — Всё ты хочешь знать! Терпение, дорогая. Она слишком прекрасна, чтобы говорить о ней сейчас. Мне пора отключаться. Не угробь мою машину! И береги себя. Спустившись в метро впервые за пару месяцев, он оказался в толпе монохромных людей, вечно торопящихся, ведомых желанием как можно быстрее оказаться дома. Они бегут и по утрам, опаздывая на работу. Они мелькают в мраморных стенах подземелья всю свою жизнь. На этих заложников рутины было грустно смотреть. Зайдя в вагон поезда, Давид встал и опёрся на металлический поручень, параллельно включая любимый альбом в своих AirPods, чтобы хоть как-то скрасить обстановку, нагнетающую чрезмерной обыденностью. После он ещё долго шел по району испанских богачей, где на озелененных гектарах возвышались громоздкие особняки. Медовые лучи заходящего солнца освещали его выразительное лицо. По этой же причине его темно-русые волосы засияли будто огненные нити. Мужчина всё сильнее приближался к дому, который казался ему и родным, и чужим в равной степени. Можно сказать, что это было единственное имение в районе, не огороженное поднебесными стенами. В отличие от соседей, возводивших настоящие крепости, Роберто Гонсалес хотел, чтобы каждый, проходящий мимо его резной чугунной ограды, смог увидеть роскошные владения: землю размером с поле для гольфа, на которой цвели несколько яблонь, и особняк, над чьим созданием трудились два известных архитектора, прибывшие из Греции. Мраморная отделка, высокие узкие окна, цвет слоновой кости… Давид называл его грязно-белым. — Сеньор Гонсалес, добро пожаловать, — произнесла девушка, открывшая ему дверь. Она работала здесь прислугой. — Привет. Как ты? — спросил молодой человек, наклонившись, чтобы разуться. — Вы можете пройти прямо так. Полы ещё не помыты, — она засмущалась, будто чувствуя себя виноватой. — Хорошо, — улыбнулся он, — Отец у себя? — Да, наверху. Направившись к широкой лестнице, которую можно было назвать парадной, он проходил мимо просторных комнат первого этажа. Они были полны дорогого антиквариата и одиночества. Уже будучи наверху мужчина остановился у двери кабинета, получше заправил жилет и глубоко вздохнул. Его сердце билось как перед экзаменом. Несмотря на это, он постучался и смело зашёл. — Я рад, что ты пришёл, — спокойно произнес, поднося к губам чашку кофе, человек в тёмно-синей рубашке. Ему было слегка за пятьдесят. Живя в достатке, он умел ухаживать за собой: утренние тренировки держали тело в тонусе, а ежемесячные походы к косметологу избавляли от первых признаков старения. Его могли выдать лишь слегка седеющие волосы, но такое недоразумение регулярно закрашивали в дорогих салонах. К слову, женщины засматривались на него. Их дочери тоже. — Куда опрятней под жилетом смотрелась бы рубашка вместо этой свободной тряпки. На встречу с отцом собирался всё-таки. — А если учесть, что мы ещё и коллеги… Полный провал! Разве я похож на того, кто будет надевать костюм, чтобы закрыться с бумагами в домашнем кабинете в вечер субботы? — произнес Давид и окинул взглядом стол, усыпанный документами и чертежами. — В понедельник я буду ждать тебя в офисе. Утром прилетит Фернандес. Устрою совещание, — говорил мужчина, не отрываясь от ноутбука. — Значит, договорился с застройщиком. Ты уже всё организовал… Тогда зачем здесь я? — Ты все ещё задаёшь мне этот вопрос? — нахмурился отец, — Я даю тебе шанс стать генеральным директором. Возьми это! Давид подошёл к протянутой отцовской руке и взял серую папку. Открыв её, он пробежался глазами по первой странице: проект номер; компания; отель; адрес; Мексика. Молодой человек закатил глаза: — Извини, мне приходится повторяться. Я не смогу быть частью этого проекта. Документы приземлились на дубовый стол. Уверенность, с которой он это произнес, заставила собеседника подняться с кожаного кресла. — Я возлагаю на тебя управление. Впервые ты будешь самостоятельным звеном! — сурово доказывал отец. — Самостоятельное звено, которое должно отчитываться перед тобой за каждый шаг. Мы обсуждали это годами! Я не полечу, — Давид отошёл к окну, — Раз ты хочешь, чтобы я смог стать «чем-то большим», почему не отправишь меня в Аликанте? Валенсию? Мадрид? Ты же знаешь, что я смогу управлять любым нашим проектом в Испании. И специально отправляешь меня за границу. — Да как ты не понимаешь! — разозлился отец, — Рано или поздно тебе придётся это сделать. Все равно столкнёшься с этим! Побори ты уже этот глупый страх самолётов! Сейчас молодой человек смотрел из окна на то, как какой-то мужчина учил сына, которому на вид было не больше шести, кататься на велосипеде. Возможно, это были соседи. Мальчик старательно крутил педали, а отец, склонившись над ним, крепко держал виляющий металлический руль. Сам малыш не мог справиться с неуправляемой железякой. Он постоянно терял равновесие и падал. Но никогда не сдирал колени. На нём не было ни одной царапины, никаких синяков. Потому что он падал вовсе не на асфальт, а в отцовские объятия. Тот всегда ловил его, целовал в щеку и снова сажал крутить педали. Тут же Давид вспомнил, как мчался по этой пологой дороге и с бешеной скоростью въехал в колючую сливу. Ему было восемь. Он только учился. Один. Днём ранее отец сам предложил ему покататься. Сказал, что сделает из него настоящего велогонщика. Но в нужный день, когда собранный на прогулку Давид подошёл к двери отцовского кабинета, то увидел табличку «Не беспокоить!». Было закрыто изнутри. Поэтому разочарованный мальчик пошел кататься без поддержки, хотя понимал, что тогда она была ему необходима. Необходима и сейчас. — Ты помнишь, как в детстве я вернулся домой весь в царапинах? — спросил молодой человек, по-прежнему смотря в окно. — Когда? При чём тут это? — Когда я на велосипеде въехал в терновник, — Давид развернулся лицом к отцу, — Сейчас ты снова бросаешь меня туда. — Я смотрю ты так и остался ребёнком, зацикленным на всех несправедливостях, которые сваливались будто только на него одного. Перестань уже быть таким чувствительным! — мужчина в рубашке повысил голос. — Это лучше, чем быть бесчувственным… Как ты можешь так просто обесценивать проблемы других людей? Близких людей. Ради чего? Я говорил об этом тысячу раз. Я близко не подойду к самолёту. Не пытайся ломать меня! — Давид надвигался на мужчину. — Прошло двадцать лет! Луиса оставила нас двоих. Это не только твоё горе! Думаешь, мне было легко? Ты был маленьким мальчишкой, который не мог до конца понять, что случилось. А я страдал! — Страдал настолько, что через год нашёл маме замену? Внезапно тяжёлая отцовская рука оставила на щеке Давида красный след. От удара тот наклонился в сторону, но устоял на ногах. В глазах на мгновение потемнело. Звон в правом ухе. Секунда на осознание. Тут же он заметил, как капля крови приземляется на дубовый паркет. Молодой человек провел тыльной стороной ладони по кончику носа. Снова кровь. Наконец, он почувствовал и жгучую боль, охватывающую половину его лица. Выпрямился и посмотрел на отца, стоявшего напротив него уверенно и гордо, словно сделал только что какое-то правое дело. Это заставило Давида широко улыбнуться: — Знаешь, когда родилась сестра… — он тяжело вздохнул, — Когда я впервые увидел Камилу, то понял, что мы с ней непременно станем друзьями. По несчастью. Ибо нам двоим было суждено вырасти в этой иллюзии любящей семьи. Сказав это, он ушёл. Выбежал из дома, оставив дверь распахнутой. Отдаляясь от грязно-белых стен, держа окровавленную руку у лица, он чувствовал, как отец, стоявший у окна кабинета, смотрел на него сквозь ветви цветущих яблонь. Теперь молодой человек рассекал улицу богачей, свободной рукой рыская по джинсовым карманам в поисках платка. Но Давид отдал его. Пожертвовал в честь своей чистой влюбленности ещё вчера. И сейчас единственное, что он смог найти — серебристую ленту, упавшую с её волнистых волос. Он нашёл в своих карманах себя. Давид захотел вновь ощутить аромат свежих апельсинов, но кровь хлынула с прежней силой, запятнав собой мысок белого кроссовка и ленту в руке. Вслед за ней полилась и слеза. Он шёл, запрокинув голову навстречу бледному месяцу, чувствуя на губах металлический привкус. Он плакал от бессилия, мысленно повторяя лишь вопрос: «Почему я всё порчу?». И её имя. Офелия… Рука все крепче сжимала окровавленную ленту. Офелия… Солёная вода стекала по скулам. Умыться он смог только в шумном туалете ночного клуба, где фиолетовая подсветка обрамляла зеркала. Сейчас меньше всего ему хотелось идти домой, а больше всего — смыть вкус крови чем-то покрепче. Уже сидя за барной стойкой, потягивая второй хайболл с Джонни Уокером, Давид стал наблюдать за танцующими парочками. Они целовались под дрожанием зелёных софитов, трогали друг друга. Одни ещё были трезвы и невинно дурачились. Другие уже думали о том, как поскорее уединиться. Молодой человек смотрел на людей, мысленно представляя на их месте себя, танцующего с ней. Сейчас он прижимает ее за талию, а она… Она вытягивает руки ему на плечи и складывает пальцы в замок. И оба двигаются медленно и плавно, переминаясь с ноги на ногу. Это было бы чудесно… Он всегда знал, что если встретит Офелию вновь, то первым делом вернёт ей ленточку. Но что делать теперь, когда она в крови? А если девушка появится перед ним прямо сейчас, увидит его сквозь толпу, сидящего в одиночестве, и подбежит к нему в своем летнем платьице. Возможно выпьет с ним что-нибудь, пошутит, а после непременно спросит про утерянную вещицу. «Глупость!» — подумал он и сделал глоток. Скорее, они больше никогда не увидятся. И эта лента останется ему на всю жизнь как память о единственной счастливой ночи в его жизни. А она будет вспоминать о нем, глядя на изумрудный платок. Будет ли? «Да кому я нужен? — и снова виски стекает в горло, — Наверняка Офелия выкинула эту тряпку сегодня же утром.» Интересно, что она делает сейчас? Читает захватывающий детектив? Смотрит драму, заранее зная, что этот фильм разобьёт ей сердце, и она будет чувствовать себя угнетённо ещё несколько дней? Может просто заваривает чай? Скорее всего зелёный. С яблоком или бергамотом. Болит ли её нога? — Не занято? — послышался женский голос со стороны. — Нет, — тихо ответил Давид, не поднимая взгляд на оппонента. — Мохито, пожалуйста, — обратилась та к бармену, а после развернулась лицом к мужчине. Давид сразу ощутил давление, которое незнакомка оказывала своим присутствием. Она явно жаждала знакомства и, судя по всему, ждала от него первого шага. Однако он продолжил молча осушать свой бокал. В списке желаний на данный момент общение с любым человеком, кроме Офелии, было на последнем месте. Поэтому про себя Давид повторял: » Только не говори ничего, только ничего не говори.» — Меня, кстати, Элен зовут, — произнесла девушка после долгой паузы. — Очень некстати! — подумал молодой человек, которому теперь пришлось обратить на нее внимание. Рядом сидела блондинка в маленьком черном платье. Ее прямые волосы были не длиннее лопаток, туфли на высоком каблуке говорили о выносливости, а сливовая помада казалась чёрной, когда на неё попадал фиолетовый луч. — Мне было бы очень приятно… Элен. Но сейчас, правда, не лучшее время, — объяснил он, улыбнувшись. — Конечно, я не настаиваю, — она взяла в руки свой напиток, — Просто увидела тебя издалека и решила подойти, потому что выглядишь ты весьма расстроенным. Сказанное не совсем понравилось Давиду: — У тебя синдром спасательницы? — Что, прости? Он развернулся к ней, ибо громкая музыка заглушала его голос. — Ты подходишь знакомиться к каждому печальному мужчине? — Нет! — воскликнула она с улыбкой, — Если этот печальный мужчина ещё и красив, тогда я не упускаю возможность. Давид ухмыльнулся и поднес к губам уже четвертый хайболл. Он не был пьян. Он даже не был расслаблен. Элен тоже отпила свой мохито и вдруг услышала: — Ты случайно не знаешь, чем можно отстирать кровь? Без следов. Девушка удивилась тому, насколько серьезно он об этом спросил, и поинтересовалась: — Ты кого-то убил? — Пока нет. Она нервно посмеялась, а Давид достал из кармана серебристую ленту и показал ей. — А-а. Не знаю, я не сама стираю вещи. Молодой человек глубоко вздохнул, сделал глоток и произнес: — Сможешь завязать? Он протянул блондинке руку с лентой. Такая просьба обрадовала её, потому что показалась слегка интимной. Пока девушка старательно обматывала тонкое запястье Давида, любуясь на изящную кисть, тот вновь рассматривал танцующих. — Готово! — заявила она, затянув узел. — Благодарю. Ленточка Офелии играла под светом софитов, переливаясь из бирюзового в фуксию. Тут же цвета сменились на золотисто-красный. Поменялась и песня. На единственную знакомую за этот вечер. Давид вдруг слез с барного стула. Залпом допивая последний бокал, он слышал громкое: «Может быть, я ошибался в последнее время довольно часто.» Он уже развернулся спиной к Элен, как та потянула его за руку: — Ты куда-то уходишь? — Я танцую в перерывах между желанием умереть. Сказав это, Давид вырвал свою руку из ее и направился в центр танцпола. Он просачивался в толпу, обходя эти влюбленные парочки, но уже не замечая их. Все эти люди казались ему декорацией, ибо сейчас для него существует только один человек. И доказательство этому у него на запястье. Он танцевал, выкрикивая слова песни и всё тело его содрогалось. Красные лучи отражались на румяной коже, по которой до этого стекала кровь. Только сейчас молодой человек понял, насколько пьян. Он вспоминал всю свою боль. Отца. Брюнетку в оливковом платье. Старался выплеснуть свои чувства. Вскоре ему стало душно, и софиты уже словно сжигали его. Песня ещё продолжалась, когда он направлялся к выходу. Вот до него дотронулась прохлада апрельской ночи. Давид отдышался под синей неоновой вывеской, после выпрямился и вспомнил об абрикосах, лежащих на белоснежной полке его холодильника. Ещё захотелось курить. Это желание посещало его настолько редко, что при себе он никогда не имел ни зажигалки, ни сигарет. Поэтому сейчас он подошёл в двум мужчинам, стоящим у входа. Через мгновение его губы сжали Мальборо с ментолом, а огонь изысканно подсветил лицо. Музыка стала постепенно затихать, но идущий в сторону метро Давид всё ещё мог разобрать текст. Шагая под сиянием звёзд, выпуская сигаретный дым в полумрак, он задавал себе вопрос: «Думала ли она обо мне?» Надежда умирает последней, и даже он не в силах её опередить.