Ткань бытия

      На сей раз струны поддавались неохотно. Полтора часа сидел над самоучителем и над альбомами романсов, кашлял, ругался, вполголоса напевал. Голос никак не желал ложиться на музыку, и Женя вконец извёлся, но упрямо продолжал мучить гитару, а слова про «пела до зари, в слезах изнемогая» и про «обнять и плакать» уже казались тонкой издёвкой. Поэтому, когда в какой-то момент вдруг наконец сошлось, легко, почти без усилия, Женя прикрыл глаза, ловя каждый звук собственного голоса, каждый звук, слетающий из-под пальцев, будто пел и играл не он, а потом ещё пару минут сидел в тишине, чувствуя, как приятно она разливается, слегка щекочет в груди. После каждого нового выученного романса накатывало чувство ни с чем не сравнимое, и простые слова, на которые прежде не обратил бы внимания, враз становились чем-то глубоко личным.       Женя отложил гитару на кровать, выглянул в окно. Внизу тётка с мужем собирали вишню в плетёную корзину. Родители с утра ещё отбыли в Москву до вечера. Кузенов было не видать. Долгий летний день был в самом разгаре, жара бушевала, невзирая на затянутое облаками небо, в комнате становилось душновато, и ветерок, колыхающий тонкую занавеску, не спасал. Женя спустился вниз, прихватив с собой книгу, сорвал с ветки несколько вишен и залёг в гамак, натянутый между двух берёз. За забором у соседей хрипловато пел граммофон, но слов было не разобрать. Над селом плыл отрывистый стук молотка, звонким эхом отлетал от стены дома: далеко, ближе к станции, кто-то строил дачу. Сладко и свежо тянуло жасмином.       На жаре читалось медленно. Клонило в сон, строчки расплывались, и Женя рисковал уснуть, так и не узнав, получится ли у Дика Сэнда сбежать от туземцев или нет. От вишни неслись разговоры о том, что приготовить на ужин и что надо бы помалосолить огурцы. Женя свесился головой с гамака и довольно прищурился.       — Дядь Ви-ить!       Дядя Витя, любитель фотографии и игры на мандолине, худой и длинный, как жердь, покорно стоял с корзиной у лестницы, прислонённой к вишне. Белая его косоворотка сияла. От тётки были видны только ноги да подол платья, всё остальное скрывалось и мелькало в вишнёвой кроне.       — Чего? — издалека откликнулся дядя Витя, уморительно-южнорусски выговаривая «г».       — Ничего, — довольно ответил Женя с тем, чтобы через пару минут опять позвать: — Дядь Ви-ить! — и получить всё тот же невозмутимый ответ.       Облака чуть разошлись, и солнце стояло в зените. Женя сонно потянулся и перевернул страницу, раздумывая, не сходить ли на реку.       — Что читаешь? — раздался голос из-за спины, и гамак мягко качнулся, повинуясь чужой руке.       Кузен Димка, невесть откуда взявшийся, стоял у изголовья.       — Жюль Верна.       — Ещё вчера читал Достоевского.       — Такой уж я непостоянный, — Женя закрыл лицо книгой, только хитро зеленел глазами, такими же, как у брата. — Ты где был?       — В сарае копался. Искал леску. И чего только не понапихают… Готов поспорить, что большая часть этого барахла никогда не пригодится. Хозяева и сами, наверное, не помнят, что там. Мне на голову хомут упал, — засмеялся он, продолжая покачивать гамак. — Ещё времён Екатерины Второй, должно быть.       — Леску нашёл?       — Ага. Можем на днях сходить.       — В такую жару никто клевать не будет.       — А мы утром, пораньше. Хотя тебя хрен поднимешь.       — Да ты сам дольше меня спишь.       Ветерок приятно обдувал лицо. Женя отложил книгу, закрыл глаза, и ощущение беспричинного, звеняще-прозрачного счастья накрыло с головой.       — А Ленка где?       — В театре. Репетиция у них.       Женя сонно мурлыкнул и лёг удобнее. На реку уже не хотелось, хотелось только, чтобы Димка не переставал качать.       По руке кто-то побежал. Женя открыл глаза. Большой крестовик с руки перебежал на книгу и теперь, добравшись до корешка, угрожающе топорщил вверх передние лапки. Со сдавленным воем Женя слетел с гамака и принялся кататься по траве, лихорадочно отряхиваясь. Брат заливался смехом, потом нагнулся, поднял что-то из травы и показал крестовика, зажатого в кулаке.       — Убей его, пожалуйста! — взмолился Женя, подавляя судороги отвращения.       — Мне, как будущему биологу, стыдно подобным заниматься, — ответил брат и сщёлкнул паука с ладони в кусты.       — Ага, а сам будешь лягушек резать, — передёрнулся Женя, проследив траекторию полёта и решив в тот угол сада пока что не ходить.       — Ладно тебе. Пошли покурим лучше.       Курить ходили обычно в ближайшую берёзовую рощу, подальше от родни. Там же был прибит и турник между двух деревьев, была и притоптанная, порыжевшая от солнца площадка, на которой играли то в футбол, то в лапту, то в штандер. Там всегда можно было кого-то застать. Теперь там был Лёшка Михайлов, белобрысый очкарик и слегка зануда, да ещё Кирюша, что лучше всех играл в лапту и отчаянно мухлевал в вист, да ещё Женька, другой Женька, рыжий, он же бомбист, с веснушками на полфизиономии и шрамом на щеке. Два года назад он спёр у отца несколько патронов от велодога и из любопытства бросил в костёр. Теперь он стоял, прислонившись к стволу берёзы, зажав папиросу между большим и указательным, и солидно поплёвывал под ноги. Говорили о всякой ерунде, о футболе, потом стали собираться как-нибудь пойти на Акулову гору, на всю ночь, чтоб жечь костёр и встречать рассвет. Женя, не выпуская изо рта папиросы, подошёл к турнику, подпрыгнул и повис. Металл неприятно холодил руки. Женя меланхолично рассматривал их — загорелые, покрытые царапинами после того, как ловил соседского кота, — потом подтянулся пару раз и спрыгнул. Пахло лесом, нагретой землёй, еловой хвоей. Невдалеке по дороге прогуливались дачники, бегали дети.       Пока висел, к компании подошёл Андрей, всегда важный, лощёный и аккуратный, старше других на год, а кого и на два-три. Разве что Димка был ему почти ровесник.       — Мм, а что у меня есть, — загадочно протянул он, вальяжно облокотившись о берёзу, и выудил из нагрудного кармана прямоугольный кусок бумаги.       Димка, стоящий ближе всех, посмотрел и присвистнул. Остальные окружили со всех сторон. Женя подошёл поближе и заглянул через плечо кузена.       Бумага оказалась фотокарточкой, на которой была запечатлена совершенно голая радостная барышня с бокалом вина в одной руке и папиросой в другой. Женя не удержался и фыркнул. Ничего, кроме смеха и лёгкого любопытства это не вызывало, и от того, как другие столпились вокруг, вполне серьёзно разглядывая карточку, стало скучно.       — Откуда это у тебя? — подсевшим голосом спросил Кирюша.       — Достал, — небрежно ответил Андрей и легко огладил глянцевую бумагу. — Недурна, правда?       — А ну, что там у вас? — раздался громкий знакомый голос.       Женя обернулся. Кузина решительно приближалась. На ней было белое платье с широкими синими полосами по краю подола и на рукавах, открывающее её сильные загорелые ноги, по обыкновению босые. Туфли она несла в руке.       — Ничего, ерунда, — Женя отошёл и обнял её за плечо. — Я тебя как раз искал. Пойдём-ка.       Берёзовой аллеей шли к дому.       — Лен, давно хотел спросить, к вам в спектакль ещё можно как-нибудь влезть? — спрашивал Женя.       — В ближайший уже нет. А так приходи, послушаем.       Сзади быстро догоняли, и наконец на плечи обоим обрушился Димка.       — Куда вы так быстро ушли?       — Мы же собирались домой, — с нажимом сказал Женя.       — И то верно.       Тётка с дядькой сидели перед верандой и прокалывали ягоды, кидали их в большой эмалированный таз и через забор переговаривались с соседями. Брат завалился в гамак и подобрал обронённую книгу. Сестра ушла в дом и через некоторое время вышла с этюдником, стала что-то набрасывать у куста шиповника. Женя вынес на улицу самовар, наколол щепок, растопил. Запахло углём, дым белой струйкой полился из трубы, пополз к станции, цепляясь за берёзовые ветки. Сидя на крыльце, увитом хмелем, часами мог бы наблюдать, как разгорается огонь, как солнце блестит в медном боку и ветер мягко швыряет дым то в одну, то в другую сторону. Подбрасывать лучины, слушать, не закипает ли вода.       Чай пили на веранде. Дядя Витя, успевший сбегать на станцию за газетами, зачитывал вслух любопытные статьи. Граммофон у соседей продолжал надрываться, и теперь можно было разобрать арию Ленского. Женя растянулся на звенящем пружинами диване, «гостевом», хотя обычно гостей на него не клали, а иногда на нём спал дядя Витя, имевший обыкновение вставать раньше всех. Сейчас заснул бы здесь и сам. Наполняло ощущение драгоценного, дрожащего, будто на острие ножа, и каждую секунду готового сорваться мгновения, неповторимого и невозвратного, и потому было щемяще-хорошо и немного грустно. Заходящее солнце сквозь витражные стёклышки веранды кидало на кружевную скатерть разноцветные пятна — синие, зелёные и жёлтые.       Вечером ходил на станцию встречать родителей. Кузены увязались следом, и с ними было веселее. По дороге зашли в магазин Братанова, купили кулёк ирисок, халвы и полфунта чёрного чаю. По платформе прогуливались встречающие. От приближающегося поезда разлетались тлеющие угольки. Литая чугунная махина паровоза всегда вызывала смесь радости и тревоги, а ожидание, пожалуй, было самым сладким и терпко-волшебным из всех чувств, что знал. К дороге было особое отношение, будто бы только она способна по-настоящему что-то изменить, и будто бы она имеет какое-то косвенное, но однозначное отношение к неведомому, но близкому счастью. А потому всё, что связано с дорогой — суетящиеся дачники с кулями и саквояжами, гуляющие, доски платформы, рельсы, семафоры, кассы, бесконечно проносящиеся мимо вагоны, стук колёс, гудки и запах угля, — всё это тревожило, казалось особенным и важным, сводило с ума. Вечерело, и сиреневые сумерки медленно окутывали станционные строения. С полей потянулись туман и прохлада, а последние лучи солнца всё горели, полыхали за лесом.       От приезжавших всегда пахло незнакомо, по-московски: городом, пудрой, духами. Обратно шли все вместе. Фонари горели через один, и в быстро сгустившейся темноте чужие участки, скрытые за заборами и за стволами тёмных старых ёлок, казались таинственными. Даже свой в темноте всегда казался немного незнакомым, особенно у калитки, где тёмные заросли распахшегося к ночи жасмина, сирени, несколько елей и берёз. Но на веранде уже горел зелёный абажур, слышался голос тётки, гремел умывальник, там кипела жизнь, и всё было хорошо знакомо и привычно. Женя отстал и немного постоял у крыльца. Зыбкая граница между домом и всем остальным миром, особенно заметная ночью, проходящая там, докуда хватает тёпло-жёлтого света с веранды, неизменно пьянила и волновала, и обе её стороны были одинаково дороги, и одна без другой теряла бы свой смысл.       С кузеном спали в одной комнате, сестра — в соседней. Идти гулять в этот день уже больше не хотелось. Женька лежал и в свете керосиновой лампы читал книгу. Дима за столом затеял перебирать свой альбом с марками. В открытое окно влетали мотыльки, вились вокруг лампы вместе с мелкой мошкарой, глухо стучались в стеклянный колпак, падали, чтобы через полминуты подняться и снова полететь на свет. Отвлекаясь от книги и наблюдая за ними, Женя радовался, что хотя бы время комаров прошло. В саду заливались кузнечики и скрипел коростель.       — Представляешь, а ведь будет лето, когда мы приедем сюда в последний раз, — сказал Женя. — И, наверное, не будем об этом подозревать.       — Я иногда думаю об этом. Но я бы и не хотел знать, — брат закрыл альбом и перебрался к себе на кровать, сел, прислонившись к стене. — Ты любил когда-нибудь?       — Угу, — откликнулся Женя.       — А у тебя уже с кем-нибудь было? — вполголоса спросил брат.       — Конечно, — как можно легкомысленнее сказал Женя.       — Давай рассказывай!       Дима сидел, обняв колени, и нетерпеливо блестел глазами. Женя отложил книгу, слез с кровати и налетел на него, повалив на подушку и щекоча за бока. Димка вяло уворачивался и отбрыкивался, давясь смехом.       — Откуда ты такой любопытный взялся?       Брат уже стонал от смеха и вопросов больше не задавал. Женя отпустил его и вернулся к себе на кровать, сел по-турецки, достал из ящика карты.       — Двигай-ка стол.       Маленький столик обыкновенно ставили между кроватями и играли на нём в дурака или в шахматы.       Спустя полчаса, когда Женя уже остался три раза, а кузен — два, тихонько отворилась дверь и заглянула Ленка.       — Я с вами!       Она залезла с ногами на кровать и уселась рядом с братом.       — Что, на свидание сегодня не позвали? — ехидно спросил Димка.       — Позвали, — весело откликнулась она. — Но я не пойду.       — Бедный Кульчинский, — проговорил брат, разглядывая свои карты. — Он застрелится.       — Пусть стреляется. Раздайте мне тоже.       Глядя, как она рассказывает что-то, как аккуратно выкладывает карты, как хохочет, обняв ноги и чуть запрокидывая голову, Женя думал, что и сам бы позвал её на свидание, не будь она его кузиной. Впрочем, и без свиданий было хорошо. У неё были ярко-зелёные глаза, самые зелёные из всех троих, и волнистые светло-русые волосы, она была младше на полтора года.       — А пойдёмте на реку! — вдруг предложила Лена, когда Женя остался в четвёртый раз.       Хоть и не собирались, а пошли. Тихо, чтобы не потревожить сон родных, спустились по лестнице, вышли в сад. Выпала роса, темнели стволы невысоких яблонь. Улица жила таинственной ночной жизнью, и свет в домах почти нигде не горел, только светились редкие фонари и издалека доносился смех гуляющей молодёжи. По полям стелился туман, и небо было усыпано звёздами, как в августе. У реки было прохладно, пахло водой и речным песком.       — Я хочу залезть до самого верха и прыгнуть в воду, — сказала Лена про иву, что под углом склонилась над водой, далеко отступив от берега. — Но вдруг там на дне коряги?       — Жень, я в шестнадцать такой же дурной был? — смеясь, спросил Димка.       Огонёк его папиросы разгорался и вспыхивал в темноте.       — Нормальное там дно, — сказал Женя.       Он разделся до подштанников, сложил одежду на песок и забрался на иву. Кора была холодной, шершавой и слегка скользкой. Лёгкий ветер шелестел листьями, качал свесившиеся к воде ветви. Было довольно высоко, но так лишь казалось в темноте. Женя оттолкнулся и прыгнул в воду. Принявшая его река в первое мгновение показалась ледяной и масляной, но тут же стало ясно, что она тёплая, нагретая за день, как молоко, и много теплее сырого ночного воздуха. Женя вынырнул и засмеялся, сам не зная, чему, вмиг опьянев от воды, от скрипа коростеля и от звёзд.       — Раков не нацеплял на себя? — крикнул с берега Димка.       Он раздевался вслед за Женей. Сестра, белея панталонами, уже осторожно взбиралась на дерево, пробуя ногой кору и соскальзывая.       — Иди сюда, я их на тебя нацепляю, — засмеялся Женя.       Из воды вылезли только когда сил уже не оставалось совсем. Хотелось только лечь на песок и лежать, смотреть на звёзды, но песок был холодным и лип к коже. Лена тут же принялась отряхиваться и натягивать платье прямо на мокрое. Брат снова закурил. Женя сидел на склонённом стволе, слушал, как по телу растекается сладкая усталость и лениво думал, будет ли он когда-нибудь таким же счастливым, как теперь.