No way!

Will somebody Let me see the light within the dark trees' shadows and What's happenin'? Lookin' through the glass find the wrong within the past knowin' Oh, we are the youth Call out to the beast, out of the world without the peace, facing A bit of the truth, the truth. «Imagine Dragons — Natural»

…И завернул Дайшо за угол, замирая в подворотне между двух многоэтажек. (Лунный свет и фонари вычерчивали его силуэт, бросая резкие тени на лицо) И сдул он челку со лба, прищуривая глаза и выставляя ствол вальтера перед собой. (Палец правой руки лежал на курке, готовый к выстрелу, а в левой он сжимал печать изгнания нечисти на рисовой бумаге) И сказал он: — Да что за херня? Дайшо раздраженно фыркнул, дерганым движением перещелкнул предохранитель, сунул вальтер за пояс джинс, прямо туда, где заканчивается позвоночник, и одернул куртку. — Не херня! — ответили ему из-за коробок мусора и всякого хлама. Над хламом показалась светлая, кажется, русая, голова. Раздался звук неловко задетых струн. — А Коноха Акинори. Очень… приятно. — Не взаимно. Где тварь? Послышался грохот и болезненное шипение через зубы, после чего в подворотню на противоположном от Дайшо конце вывалился и сам «Коноха Акинори». — Тварь? — Переспросил он тоном, каким можно было бы переспрашивать у выпускника старшей школы, что он имеет ввиду, когда говорит, что не знает таблицу умножения на два. Дайшо таблицу умножения знает и тон ему не нравится, поэтому он прищуривает глаза и засовывает руки в карманы, всем своим видом выражая недовольство. — Такая здоровая, мохнатая, с пастью в которую влезли бы мы оба разом? Понятия не имею. Не то чтобы у меня было время спросить, ты знаешь. Не тот ответ, который нужен Дайшо. Голос Конохи срывается под конец на высокую, чуть истеричную ноту. Он начинает отряхиваться и приводить себя в порядок — сначала одежду, потом раскрывает чехол, доставая оттуда слишком уж миниатюрную, на взгляд Дайшо, гитару — что-то около 17 дюймов — и придирчиво осматривая ее. Дайшо гонялся за этой тварью — акасита, это была чертова акасита, будь ей и всем фермерам неладно — уже вторую неделю. Он гнал ёкая шестьсот миль на юг, под самый Токио, умудрившись где-то в пятидесяти милях от города подцепить себе на хвост пару зубастых дружков явно не призрачного происхождения (которых сначала принял за инугами — но нет) из-за которых чуть не потерял акаситу и прорву времени, сначала — петляя, после — паля серебром по ним, не сбавляя скорости. Идея была так себе: он чуть не потерял пистолет, пока пытался заменить магазин, и переполошил минимум половину ближайшего от трассы поселка, а вот теперь еще и гражданский попал под раздачу. Хорошо хоть не сдох. Не Дайшо, а гражданский, у Дайшо пока еще есть все шансы — кажется, еще чуть-чуть, и это его пристрелят вместо акаситы — терпение у начальства не бесконечное. Ёкая в подворотне как не бывало, и это — не впервые, Дайшо уже 8 раз загонял акаситу в угол и в самый последний момент обнаруживал пустоту. Он развернулся и подошел к черно-зеленому кавасаки, заглушая урчащий мотор. Акаситы, как правило, не агрессивны к людям, если те не имеют отношения к причине их появления или не собираются их уничтожить, но очень настойчивы, когда дело касается объекта их кары, а потому, Дайшо уверен, ёкай попытается вернуться назад (что неплохо, там хотя бы нет кучи народу, которые так и норовят сунуться ёкаю в пасть, если бы, конечно, не шестьсот, мать их, миль). Четвертое мая, десять-тридцать пи эм, налички в кармане — на пару полных баков и что-то перекусить. Искать акаситу в темноте еще хуже, чем черную кошку — кошки хотя бы не способны летать. Хорошо хоть хвост не привел в город, тогда только бы и оставалось всадить оставшиеся пули себе в голову прямо на месте. Это все равно сделал бы Яку, когда узнал — а он бы точно узнал — обо всем. Дайшо вздохнул сквозь зубы и, перехватватив мотоцикл под руль, покатил по улице вверх, сутуля плечи. Поднял голову — звезд не видно, только тяжелые, набухшие тучи. Это не центр, и даже не совсем Токио — окраина, и он совершенно не узнает это место. Дайшо не любитель прогулок — он плохо знаком даже с собственным районом, а погоня за ёкаем с неидентифицируемой нечистью на хвосте ориентированию не способствуют. Значит, настало время доставать карты — если он сможет в них сориентироваться. Разумнее было бы дать ёкаю отлететь подальше от населенных мест и там уже выследить, но мобильная система отслеживания магнитных волн — не самые точные датчики в полевых условиях, а значит, возможно, придется звонить координаторам и искателям. Но для этого все равно надо где-то приземлиться и обдумать план действий. Дайшо пристраивает мотоцикл на ближайшую стоянку и примечает неподалеку кафе, втиснувшееся между двух высоких зданий, с широкими окнами, через которые будет видно почти всю улицу. Кафе почти пустое. Автомат выбивает парковочную карточку, Дайшо крепит ее на защитное стекло и достает из багажника черный рюкзак, из рюкзака — футляр с темными очками, которые надевает сразу же. Рюкзак он вешает на одно плечо. В кафе прохладно и тихо, всего несколько посетителей, электрический желтый свет и запах выпечки. Дайшо выбирает столик в дальнем углу, прикидывая в голове возможные схемы поимки, и принимается раскладывать вокруг себя все необходимое — карманные датчики, карты местности, блокнот и даже маятник, за который… — Классный мотоцикл, — говорит ему Коноха Акинори. — Что? «Что» — это, в смысле, «какого черта» и «почему я второй раз за час вижу тебя в тот момент, когда предпочел бы не видеть», но задумавшийся об этом Дайшо теряется с ответом, уставившись сначала на стакан, который опускается перед ним, а потом переводит взгляд на самого Коноху, который устраивается на стуле напротив, пытаясь как-то примостить чехол с музыкальным инструментом то на соседний стул, то к ножке стола, чтобы тот не свалился. Дайшо не пытался запомнить его имя, правда, оно всплывает в сознании само собой. Стакан перед Конохой точно такой же, только с криво прикрытой крышкой. — Мотоцикл, — в голосе появляются уже знакомые интонации для разговоров с умственно-отсталыми студентами, но теперь к ним примешивается подозрение, — это же твой? Или нет? Ты его угнал? Ты очень подозрительный. Еще там в подворотне, я подумал, что ты выглядишь так, как будто сейчас потребуешь мою одежду и байк, а оказалось, что уже у кого-то потребовал, да? А эти очки тебе не идут, тем более, — Коноха обводит кафе взглядом, — … в помещении. Ну так, на всякий случай. Эти очки Дайшо не идут нигде, за этими очками у Дайшо зрачки фосфорецируют, как парочка гелидоров, и тонна скепсиса в довесок. — Да что ты говоришь? А не пойти бы тебе… желательно из этого помещения? Ну так, на всякий случай. — Какой ты невежливый. — А ты болтай поменьше, — Дайшо фыркает и сцепляет руки под столом в замок. Светские беседы с малознакомыми (да и не только) людьми (да и не только!) — не его конек. У Конохи открытое лицо, добродушное, с каким-то затаенным хитрым выражением, и светлые, кажется, даже не крашеные, волосы. Значит, русый цвет Дайшо не показался, там, в подворотне. И одет он просто — джинсы, ветровка и футболка «Star wars», довольно поношенная. — Четвертое мая, — говорит Коноха, заметив его взгляд и дергая эту самую футболку. Подтаскивает стаканчик с кривой крышкой к себе поближе. Дайшо выгибает бровь, потому что, да, четвертое мая, он ориентируется в календаре, спасибо. — День «Звездных воин»! Вон оно что. — А это, — Дайшо кивает на несколько плетеных браслетов из лент и ниток разных зеленых оттенков, — на День зелени? Коноха довольно улыбается, подталкивая к Дайшо поближе второй стакан: — Спроси меня, где флаг Род-Айленда. — И где же? На чужом лице четче проступает та самая затаенная хитрость. Коноха упирается локтем в стол и подпирает щеку, склонив голову набок. — Чтобы ответить на этот вопрос, нам сначала надо познакомиться чуть поближе. Рука Дайшо замирает на полпути к стаканчику — теперь его очередь смотреть на собеседника, как на идиота, но Коноха взгляд не оценивает и продолжает: — Например, обсудить первый складной зонтик или первый выпуск «Daily Mail». Не хочешь? Начало производства Роллс-ройсев? Я думал, тебе нравится техника. Отмена ограничения на продажу мяса в Штатах или начало сражения в Коралловом море? — И это все четвертого мая? — инертно уточняет Дайшо, постепенно переставая улавливать направление разговора. Не то чтобы разговор действительно его занимал. — Не в один и тот же год, конечно, но да, четвертого, — Коноха кивает и задумывается. Его лицо принимает серьезное выражение, когда он, даже не пытаясь смягчить переход, спрашивает: — Это же был ёкай, да? Ты охотился на ёкая? — Тебе все равно никто не поверит. — Да нет, я не… это не то, что я имел ввиду. Я не собирался рассказывать, — Коноха тушуется и становится каким-то подавленным. Дайшо покачивает стакан в руке круговыми движениями и медленно отпивает, прежде чем сказать: — Ты не очень-то удивлен, — Коноха молчит в ответ, утыкаясь взглядом в стол, и что-то сосредоточенно обдумывает. Дайшо решает его немного подтолкнуть. — Сам же хотел познакомиться поближе. Валяй. Попытка звучать дружелюбно выходит так себе — интонация больше похожа на наезд, но, кажется, срабатывает, судя по дернувшимся вверх уголкам губ на чужом лице. Если только это не нервное. — Да. То есть, да, не удивлен. Я уже встречался… с подобным. — И как? — Могло быть и лучше, — Коноха улыбается ему грустно и невыразительно, одними уголками губ. Дайшо делает вывод, что «лучше быть могло», а хуже — уже некуда. — Поэтому я хочу знать больше об этом. — В здравом уме об этом не хотят знать больше, парень. Об этом хотят забыть, как о кошмаре. Коноха пожимает плечами и прикладывается к кофе. Дайшо понимает, что в большинстве случаев — забыть такое нельзя, это тот кошмар, что останется на всю жизнь. Не в случае мимо пролетевшей акаситы, конечно, но если эта акасита у тебя на глазах будет жрать твоего близкого — это другое дело. Судя по глазам Конохи, его первая встреча — именно такое «другое дело». — Хэй, не называй меня «парень», мы же ровесники. Или я даже немного старше. Уверен, что я старше. Скорее всего — это действительно так, но Дайшо принимает презрительный вид, выражая отвращение к летоисчислению в целом и к теоретической разнице в их возрасте в частности, и зарывается в карты на столе, проводя маркером свой примерный маршрут. Темные очки сползают с носа и раздражают. — Как скажешь, Коноха-кун. Коноха внимательно на него смотрит. Сигнал поступил аш откуда-то из Аомори, но акаситу он перехватил от местных охотников и выслеживал от Мидзусавы, сделав круг через Китакаву, потом Юдзами и до Синдзё. Из Синдзё они ровнехонько шли прямо до Ямагаты по окольным дорогам, а через пару миль ёкай как сквозь землю провалился. Дайшо потерял его на два дня и обнаружил (искатели обнаружили и Дайшо еще получит на это выволочку) где-то возле Никко. Ёкай был летучим и непоследовательным, Дайшо — злым, голодным и спящим по два часа в сутки где-то под кустами, привалившись к боку мотоцикла, и оттого невнимательным. Если ему еще придется делать такие географические кренделя — он сдается, нет, спасибо, уж лучше перебирать бумажки. Возле Никко акасита нашелся. Примерно там же нашлись те мохнатые черти. Кажется, он помнит, как пролетал мимо Коги и Гёда, а после… а после… Слишком много названий! В карту утыкается палец — Дайшо пару секунд разглядывает квадратный ровный ноготь, достаточно ухоженный, но с загрубевшей мозолью на половину подушечки, потом концентрируется на том, куда этот палец, собственно, уткнулся — прямо между Итабаси, Кавагути и Сайтамой. — Мы вот тут. Чуть дальше… — Коноха ведет палец правее, — будет река Аракава. Дайшо хмурится. Аракава, как же. Аракава это плохо — слишком много всякой нечисти тянется к водам Аракавы, нужно поворачивать, если он не хочет еще один хвост. Хорошо бы съехать под городскую скоростную дорогу, а потом хоть в Сайтама, хоть в Тиба — и там, и там отличное место, много полей и маленьких поселков. Палец убирается с карты. — Хорошо знаешь местность? — спрашивает Дайшо, делая глоток подостывшего кофе. Коноха одобрительно мычит. — Сможешь примерно выделить самый быстрый путь, если я скажу, куда? — Да. Думаю, да. Приблизительно точно смогу. Дайшо кивает сам себе. Он справился бы и сам, всегда справлялся, но то, чего он хочет сейчас — это оказаться дома, а значит — надо закончить охоту как можно скорее любыми способами. Все, что у Дайшо есть полезного сейчас — настраиваемый датчик электромагнитных волн, состоящий из лампочек, маленького монохромного дисплея, рычагов и реагирующий на все не-совсем-физическое в радиусе десяти километров и приемник, выглядящий как восьмидюймовый дисплей с картой местности, подсвечивающий области, в которых координаторами и искателями была замечена аномальная активность в реальном времени… ну, или в основном в реальном времени. В местах с плохой связью штука была практически бесполезной — попросту не улавливала сигнал. И сейчас никаких подходящих сигналов Дайшо не видит, все либо слишком далеко, либо не тот диапазон волн, поэтому крутит рычажки датчика, настраивая на волну, присущую акасите и ей подобному классу. И давится воздухом от возмущения, когда Коноха тянет руки к приемнику и придвигает его к себе, с интересом рассматривая со всех сторон. Позволять смотреть на процесс охоты гражданскому, даже такой предварительный процесс, как отслеживание — безответственно, неправильно, и ему влетит за это тоже, если кто-нибудь узнает, но Коноха выглядит безобидным, заинтересованным, и вообще: а) Дайшо без разницы, если у кого-то отсутствует чувство самосохранения, в няньки он не нанимался, б) Дайшо не считает его совсем гражданским, судя по словам о том, что сегодня было второе — второе ли? — столкновению с нечистью, так что нет смысла прятать вендиго под покрывалом, в) Дайшо оценил кофе. На предупреждающее шипение Коноха не реагирует, даже глаз не поднимает. Дайшо на такую наглость сверлит его взглядом секунд десять, получая в ответ только короткую улыбку. Что ты будешь делать. Бросаться отбирать из рук будет глупо и слишком ребячески. А там, может, хоть разговорами донимать не будет. Дайшо фыркает и опускает взгляд обратно на бумажную карту, постукивая не пишущим концом маркера по столу. Акасита не то чтобы умственно недалекий ёкай, нет, ёкай как ёкай, он не полезет по своему желанию в большой город, если там нет его жертвы, не будет показываться зазря на глаза людям, но путать следы — это вряд ли, ему проще пролететь повыше или скрыться на время, в конце концов акасита — это чертово черное облако. Периферийным зрением Дайшо замечает движение — движется маятник, точнее, Коноха тащит его к себе за цепочку. Он весь как-то сгруппировался и вжал голову в плечи, словно не на стуле сидит, а совершает кражу века, ну просто мистер Незаметность. Выражение лица у него крайне сосредоточенное, с приподнятыми бровями. За темными очками глаз не видно, как и направления взгляда, поэтому Дайшо наблюдает за этим цирком секунд десять, пока маятник не отказывается в чужих руках, но молчит. На самом деле — не потому что не против. Может, немного не против. Но в основном он просто не знает, что говорить или делать и решает не делать ничего. Вроде тактики «сунуть голову в песок» — не говорю о проблеме, значит, нет проблемы, значит, не придется вступать в неловкий диалог, который будет похож на хождение по гвоздям. Для большинства знакомых Дайшо, хождением по гвоздям является разговор с самим Дайшо, но это — знакомая территория, когда тебя опасаются. Когда к тебе подсаживаются в кафе и так открыто улыбаются, как нормальному человеку — нет. Чувство непривычное, щекотное, почти колкое. Дайшо отказывается идентифицировать его. Это не важно. Нет смысла забивать голову случайным встречным и тем, что этот случайный встречный подумает. Так что Дайшо сосредотачивается на охоте. Это важнее. Охота всегда важнее. Возможно, стоит подождать утра — а там может и приемник покажет что-то подходящее. Самое оптимальное сейчас — это выехать на наиболее вероятную траекторию движения ёкая. Он рисует маленький кружок между Косигая и Касукабе. — Вот сюда, — говорит Дайшо, щелкая колпачком. Коноха вздрагивает от неожиданности, придирчиво смотрит на карту и кивает, возвращая маятник на место. Дайшо передает ему маркер и подталкивает карту. — Только… подальше от городов, желательно. — Совсем подальше не выйдет, если хочешь быстро, — Коноха проводит пунктирную линию от точки их теоретического местоположения, которую он показывал раньше, до Кавагути, огибая его поверху и потом параллельно скоростной дороги, останавливаясь ниже Косигая. — Вот тут проходит железнодорожный путь. Если будешь держаться его, а потом чуть правее — попадешь куда нужно. А вот так… И вот так… — он продолжает проводить пунктиры и стрелки в разных направлениях, — будет чуть дольше, но дальше от больших улиц, и тут можно заблудиться, если плохо ориентируешься. Коноха закрывает маркер и кладет на стол. Выглядит он как прилежный ученик после решения задачи на доске, которую не мог решить никто в классе. Дайшо кивает, сгребает приборы и мелочевку обратно в рюкзак, сует сложенную и разрисованную маршрутами карту во внутренний карман куртки и встает под пристальным взглядом. Глаза у Конохи — по-лисьи раскосые, светлые и умные. Он стартует с места за Дайшо, подхватывая свой инструмент, и увязывается вплоть до мотоцикла. Дайшо хочется поежиться от интенсивного взгляда в затылок, пока он складывает все в багажник и вывозит кавасаки с парковки. Коноха следует за ним практически нога в ногу. И вцепляется в рукав, когда Дайшо уже заводит мотор и перекидывает ногу через седло: — Нам по пути, возьми меня с собой, — звучит почти как скороговорка, быстро и скомкано. Взгляд Конохи становится настойчивее, выглядит он очень упрямым. — Как бы ты не поехал, все равно пересечешься с железнодорожными станциями. Мацубараданти или Сока, конечно, были бы идеальными, если ты поедешь по первому варианту маршрута. Мне самому не доехать, автобусов нет, а такси… — Коноха замолкает, быстро облизывая нижнюю губу. А такси обойдется в среднюю месячную зарплату, да, Дайшо понимает. Он колеблется. С одной стороны — он не хочет и вообще занят, с другой — ближайших станций поблизости он действительно не припомнит, автобусов тоже, а встреча с акаситой могла здорово потрепать нервы неподготовленному человеку. - …Ладно. Но только до станций. Не тормози, ну, — шипит Дайшо на переступающего с ноги на ногу Коноху, который неуверенно крутится возле заднего сиденья. Дайшо его понимает — конструкция та еще, он тоже не любит заднее место на мотоциклах, но поблажку давать не намерен. — Шлем? — У меня нет шлемов, но это твои проблемы, ты сам напросился. Коноха что-то осуждающе мычит и неловко громоздится, цепляясь то за сам мотоцикл, то за Дайшо, ударяется инструментом о заднюю фару и цыкает под звон струн. — Что ты машешь своей бандурой, повесь за спину, умник, — бурчит Дайшо и передергивает плечами от ощущения чужих ладоней на них. Он не хочет грубить — по крайней мере, сейчас, большую часть времени он все-таки хочет — но это получается само собой, когда ему некомфортно. За две минуты он пожалел уже около пяти раз о том, что согласился на все вот это. Все «вот это» включает в себя и совместную поездку до железнодорожных путей, и вообще всю эту охоту в целом. Коноха хлопает его по спине и обхватывает за талию, прижимаясь грудью: — Это не бандура, а гиталеле. — Гита… чт… я не хочу этого знать. Дайшо давит педаль газа и выезжает на дорогу. Коноха за спиной недовольно сопит, но вцепляется крепче. Очки Дайшо снимает, когда выравнивает мотоцикл, и убирает их во внутренний карман к карте — все равно темно, да и сидит он спиной. Воздух тяжелый и душный, пахнет приближающимся дождем. Хорошо бы объехать фронт или разобраться со всем раньше, чем он грянет. Они потеряли достаточно времени. Стрелки на часах Дайшо близятся к двенадцати ночи. Потерять время на охоте, или опоздать — значит, потерять чью-то жизнь. Не жертвы, так свою. Не свою, так своего напарника или коллеги. Охота всегда стоит чьей-то жизни, хорошо — когда жизни монстра, а не человека. Это учит ценить секунды. Впрочем, он все еще не уверен, что даже с его обостренной чувствительностью к сверхъестественному он отыщет ёкая по темноте без дополнительных данных, но и тут незадача — тепловой спектр акаситы как у неодушевленного предмета, так что тепловизоры не помогут, а датчики работают только в относительной близости от объекта. Где-то через пятнадцать минут, когда Дайшо выруливает на широкую дорогу по направлению к Кавагути, Конохе надоедает молча елозить на пассажирском сидении. — Давно этим занимаешься? — «Этим» — это чем? — Дайшо понимает, чем. Он не настроен душевно обсуждать свой охотничий быт, поэтому коротко отвечает, чуть помедлив: — Охотой? Достаточно. Коноха вздыхает, но понимающе переводит тему. — То, что ты назвал бандурой — это моя девочка, мы с ней всегда вместе. Она досталась мне от сестры. Не будешь таким колючим, мы тебе даже сыграем. — Упаси все святые. Но Коноха в ответ только смеется так, словно знает что-то, чего не знает сам Дайшо. Город они огибают быстро и по касательной — петляя по самой окраине. Кавасаки вертится по улочкам и объездным дорогам, иногда между домов Дайшо видит яркий неон центральных улиц. Ему некомфортно в незнакомой местности, но еще некомфортнее посреди кучи людей и ярких огней, и он почти благодарен Конохе за спиной, который тихо подсказывает ему лучшие повороты, делая паузы в своей болтовне. Коноха вообще — болтливый, но Дайшо не уверен, по жизни или от нервов. — Что ты вообще там делал, если тебе надо к железнодорожным станциям на другом конце города? — «там» это когда они встретились, но Дайшо не успевает пояснить, что они имеют ввиду, его итак понимают правильно. — Подзарабатывал. Гулял. Всего понемногу! — Коноха пыхтит в затылок, перекладывая одну руку с талии на чужое плечо. — Я постоянно хожу по городу, по интересным местам. Ищу вдохновение. — И как, нашел? — подворотня, в понимании Дайшо, не самое интересное место, но сложно судить о таком, когда самое интересное место для тебя, это собственная квартира. Коноха истерично хихикает: — Однозначно! Осталось написать балладу! Это не тот вопрос, который Дайшо задал изначально, но он не настаивает на ответе. Что забыл Коноха именно в подворотне — дело только самого Конохи. Они заезжают на заправку перед самым выездом из города. Неоновая вывеска мигает, как в дешевых фильмах ужасов. Пока Дайшо расплачивается за бензин, поправляя очки на переносице, Коноха стоит с полными карманами каких-то батончиков и выглядит от этого действия слишком неприлично счастливым, как будто не после встречи с ёкаем разъезжает ночью с незнакомцем, а получил подарок на Рождество. — Ты всегда такой странный или только в День «Звездных войн»? — Дайшо запихивает купюры сдачи по карманам. От вопроса Коноха замирает с шоколадным батончиком в зубах и смотрит так, будто не верит своим ушам. Он демонстративно откусывает, жует — за это время они успевают выйти на улицу — и только потом отвечает: — И это говоришь мне ты? Серьезно? Те, кто носят солнечные очки ночью и в помещениях лишаются права судить о чьей-то странности, — он зависает на пару секунд, обдумывая что-то. — И вообще мне кажется, что уже не День «Звездных войн». Дайшо мельком смотрит на запястье. И правда, уже как пятнадцать минут не День «Звездных войн»: — Значит, всегда, — подводит он итог. Коноха ему подмигивает и падает на скамейку, принимаясь снова жевать и приглашающе хлопает ладонью рядом с собой. Дайшо скрещивает руки на груди. — Не ты ли торопился на поезд? Коноха пожимает плечами, укладывая инструмент себе на колени. — Я не торопился. И мы все равно уже не успеем, придется до утра ждать. А я не ел со вчерашнего утра, прояви сострадание, ты же вроде как, ну, людей спасаешь. — Не спасаю, — Дайшо хмурится. Не то чтобы у него был большой опыт в общении со сверстниками вне охоты, но этот был уж как-то слишком подозрительным и беспечным. Или так, или он совсем ничерта не понимает в своих сверстниках. — И ты был в кафе. И не сказал мне, когда отходит последний поезд. — Мне было неловко! Ты бы видел себя со стороны. То есть Дайшо теперь и виноват. Прекрасно. Впрочем немного времени у них и правда было, а посидеть возле заправки в мало мальской компании всяко приятнее, чем торчать посреди поля до рассвета. — И что со мной «со стороны»? — Ну, — Коноха задумывается и теребит «собачку» молнии на своей ветровке, — кто знает, что ожидать от человека, чьи первые слова это «где тварь». Ни «привет» тебе, ничего. Еще и пушка твоя. Когда я попросил тебя подкинуть меня до станции, на секунду мне показалось, что ты подкинешь меня до ближайшей канавы. Дайшо хмыкает. Отличный вариант, жаль что он сам до него не додумался. Коноха толкает его плечом и протягивает шоколадку. — Откуп, — говорит он с кривоватой ухмылкой, — откупаю себя от канавы за… — бросает взгляд на обертку, — …”KitKat» с васаби. Коноха ухмыляется странно, только одной стороной рта. Дайшо внимательно смотрит на ямочку на чужой щеке. «KitKat» с васаби. Кончиться можно. *** Где-то через пару миль маленькие частные домики пригорода расступаются и сменяются пустыми полями по обе стороны. Путь освещают редкие фонари. Дорога и рокот мотора всегда действовали на Дайшо медитативно. Что на Дайшо медитативно не действует, это: — О, черт возьми, эй, это собака? Скажи, что это собака! Вот это вот. Дайшо поворачивает голову влево, примечая мелькающую тень, отстающую от них футов на сто — сто пятьдесят. — Да ты ж еб твою мать, — говорит он ласково, потому что нет, это не собаки. И вдавливает педаль газа на полную. Колеса взвизгивают. Коноха за спиной бормочет что-то вроде «нихрена не утешительно, знаешь ли» и прижимается так крепко, словно хочет вплавиться то ли в мотоцикл, то ли в самого Дайшо — он чувствует, как Коноха крутит головой по сторонам. И да, Дайшо знает, но ему без разницы, сейчас его волнуют другие вопросы. Он промазал тогда? Или что? В ком проблема — в нем самом, в серебре или в мохнатой зверюге? — Это что, Черный Шак? Два Шака? — ужасается Коноха у него за спиной. — Два… чего? — Дайшо чертыхается про себя. Он уже было понадеялся, что одного все-таки завалил. Значит, проблема в серебре. Значит, надо как-то менять магазин. Магазины с другими пулями сзади, но до кофры, в которой они лежат, ему не достать — мешает сидящий сзади Коноха. — Шака! Это один из видов черных псов, из фольклора восточной Англии, например, Норфолка, Эссекса… — Похоже, что мы в Англии? — Нет, но мифология…! — А ты у нас знаток мифологии, а? — Перебивает его Дайшо, стараясь выжать из мотоцикла максимум. — Держись! Вторая тварь нарисовывается в поле зрения справа, обгоняя их по дуге и вылетая из темноты практически под колеса. Теперь он отчетливо видит каждую деталь, словно время на секунду встает на паузу, а резкость изображения выкручивают на максимум — и вспоминает изображения египетского Анубиса. Вблизи тварь оказывается крупнее — примерно пятьдесят дюймов в холке, покрытая черным клочковатым мехом. Вторая, вероятно, такая же. Дайшо кажется, что он чувствует какой-то смрадный магический фон на кончике языка. И едва успевает затормозить боком, развернувшись на девяносто градусов и снова выжимая газ. Покрышки визжат, оставляя черные следы на асфальте. — Когда я говорил, что хочу знать больше, я подразумевал то, что хотел этого еще до нашей встречи! — отвечает с запозданием Коноха, несмотря на то, что вопрос про знание мифологии был явно риторическим. — Задрот! — усмехается Дайшо и закладывает крутой вираж, почти задевая ногой землю. Он ныряет в поле, с той стороны от дороги, где трава короче. Собакообразные монстры — черные, косматые, похожие на волков-анорексиков с несоразмерно огромными ушами и вытянутыми мордами, как у борзых — бросаются следом и берут их в клещи. Коноха издает звук, будто неожиданно провалился в яму — что-то среднее между бульканьем и вскриком. Дайшо даже жаль его — происходящее явно далеко от прогулки мечты, хотя сам идиот, конечно. И Дайшо тоже идиот, что согласился. Теперь он понятия не имеет, что делать и чувствует себя чертовым зайцем во время псовой охоты. Волки-анорексики постепенно нагоняют. Дайшо сдвигает одну руку к середине руля и пытается держать мотоцикл прямо, пока другой вытаскивает из-под ремня вальтер. Влезать в кофру на ходу Дайшо Конохе не доверит, мало ли. Если тот уронит пули — то отбиваться придется его бандурой, то есть, гиталеле-или-как-ее. Стрелять не доверит тем более. — Если ты вывезешь нас отсюда, я напишу тебе саундтрек, под который ты сможешь пафосно гонять в таких ситуациях! — псина клацает зубами справа от заднего колеса и Коноха старается сжаться как можно сильнее. Дайшо представляет эту картину — он сам, очередной монстр, и Коноха, кружащий по периметру их теоретического поля сражения со своей недо-гитарой — и идею не оценивает. А Бокуто бы понравилось. Или придурку-Куроо. Вот уж кто фанат спецэффектов. Вместо ответа он выворачивает руль, подрезая псину. Дайшо разворачивает мотоцикл почти перпендикулярно застывшей на секунду нечисти и выстреливает ей в морду. Выстрел выходит скользящим, но это ничего, пока и так сойдет. Сейчас им надо оторваться, хоть немного. Дайшо поворачивает голову назад: — Ты водить умеешь? — Что водить? Хоровод? Байк? — Коноха говорит ему прямо в ухо, обжигая частым дыханием. — В теории да, но прав у меня нет, а еще я много читаю, умею клеить обои, чинить смесители и вышивать гладью! — Прямо таки Мастер-На-Все-Руки, — Дайшо петляет по полю так, что еще чуть-чуть и сам потеряет ориентацию, поэтому он выворачивает к дороге. — Если ты спрашиваешь это не ради того, чтобы решить, позвать ли меня на свидание, то я заранее против! Дайшо раздраженно цыкает. — Если жить захочешь, значит, применишь свои навыки и без прав! Я не могу палить по ним из такого положения! — О, нет, — стонет Коноха за его спиной, — давай лучше вышивку! Она тоже без прав! — Всегда можешь предложить это нашим друзьям! Кавасаки выскакивает с поля прямо под свет одинокого фонаря у дороги. Дайшо гонит около мили на полной скорости и дает по тормозам, когда они приближаются к какому-то дереву у обочины, отбрасывающему тень на дорогу. Шины визжат и мотоцикл заносит задом, но Дайшо удерживает равновесие, упираясь ногой в асфальт. Он выскакивает из седла и сталкивает Коноху на водительское место. Тот неверяще стонет, как будто до последнего считал, что Дайшо пошутил, но послушно хватается за руль, распластавшись по всему бензобаку под собой и смотрит прямо на Дайшо, стоящего в свете фонаря. Прямо в глаза. Дайшо начинает остро чувствовать очки во внутреннем кармане, которые упираются дужками ему в грудь. Он не уверен, что именно видит Коноха, хотя подозревает, что глаза с явно нечеловеческим зрачком у него в полумраке сверкают из-за мутации, как раскаленные угли, и тем более не уверен, как реагировать на: — Ты… — Коноха машет рукой перед глазами, — ты точно не из жидкого металла, нет? А то жуткий какой-то. Мне жути, знаешь, хватает сегодня. Позади них воздух раздирает приближающийся вой. Дайшо дергается, вытаскивает из кофры несколько магазинов и фляг со святой водой, распихивая по карманам. В навыках вождения Конохи Дайшо не уверен, в навыках вождения мотоцикла ночью по травяному полю — тем более, но если он сядет на заднее сидение нормально, то отстреливаться получится только если Коноха сможет постоянно поворачивать мотоцикл боком, и то — не факт, твари могут целенаправленно заходить сзади, а потому… — Что, насчет свидания ты уже против? — он запрыгивает на пассажирское место задом наперед, сжимая сиденье бедрами и чувствуя чужую окаменевшую спину своей. — Давай ты схватишь оцепенение после того, как мы грохнем этих уродцев. — Ты знаешь, я как-то не решаю, «а не схватить ли мне оцепенение сейчас или попозже?» — Коноха огрызается, но Дайшо делает ему скидку из-за ситуации, в которую они вляпались — сам бы он ответил куда резче. Вой повторяется совсем рядом, вместе с шорохом травы и топотом лап. Дайшо пихает его локтем под ребра: — Давай, гони, гони! — дважды понукать Коноху не приходится, он вжимает газ еще на «давай», мотоцикл неловко виляет змеей по дороге, набирая скорость. Дайшо злится, сжимая в одной руке вальтер, а второй цепляясь за мотоцикл, что бы не свалиться из шаткого положения. — Да ровно ты держи его, мать твою! — Сам виноват! Я предлагал отказаться от этой идеи! — в голосе Конохи слышны истеричные нотки. — Можешь им предлагать отказаться от идеи, когда они будут тебя дожирать, тогда сразу, нахрен, прыгай! Коноха ударяет кулаком по приборной панели, но быстро собирается с духом и выравнивает мотоцикл. Дайшо спиной чувствует, как он крупно дрожит. Не понятно, что именно его добило, то ли управление кавасаки, то ли сам Дайшо с неприкрытым очками взглядом, но держится он в целом неплохо. Тварей ждать не приходится, они выскакивают по обе стороны почти сразу же — сколько они провозились под деревом, плюс виляющий мотоцикл долго не мог набрать скорость. Уравнение в итоге не утешительное, Дайшо рассчитывал хотя бы на тридцать секунд форы. Перед глазами возникают две оскаленные морды — черные пасти, такие же черные языки и фосфорецирующие красным глаза. Дайшо кидает открытую флягу со святой водой прямо ближайшей зверюге в нос, она щурится от плеснувшей в глаза воды, но больше это никакого эффекта не имеет. Ожидаемо, но все равно скверно. Дайшо хлопает пушкой по бедру Конохи, привлекая внимание: — Гони в поле! — Коноха не отвечает, но послушно начинает поворачивать руль, выделывая какой-то плавный вольт, вместо разворота. Некстати в голову приходит мысль, что будет забавно, если весь опыт Конохи до этого был заключен в стареньком скутере. — Реще, они же нас так с двух сторон возьмут! «Реще» оборачивается вихляющим задним колесом и мотоциклом, который едва не лег на бок — еще бы чуть-чуть, но пронесло. Коноха подпрыгивает в седле на каждой кочке, с непривычки его колени скользят по баку, а не помогают удерживаться. На траве управление вообще тяжелее, но в целом он справляется. Не то чтобы у него был выбор. Тощие твари выныривают как раз тогда, когда он вытаскивает магазин с оставшимся серебром и пристраивает другой, с железными пулями. Эти адские псы — или что это вообще такое? — никак не могут ни взять их с двух сторон, ни сесть на хвост. Ни один их маневр не переживает манеры вождения Конохи, который то ли время от времени просто отпускает руль на полной скорости, то ли черт знает, что он там вообще делает. Дайшо, кажется, и сам не переживет эту ночь, в конце концов — трясет так, что он пару раз почти сваливается на особо каверзных выбоинах, а бедра уже онемели от напряжения, если бы не кофры, за которые можно дополнительно зацепиться, то он давно бы отдыхал в траве. Точнее в пастях. Эти самые пасти почти синхронно щелкают на расстоянии вытянутой руки. Дайшо откидывается, с силой налегая спиной на спину Конохи для опоры. Тот испуганно стонет, а мотоцикл ложится на еще одну нестандартную траекторию и едва не улетает в кусты, давая газу. — Сейчас держи ровнее! — Дайшо бьет рукояткой пистолета по собственному бедру, вгоняя магазин в приемник до фиксирующего щелчка и прицеливается на вытянутых руках. — Йо-хо, уроды! И стреляет. Одна из тварей визжит и спотыкается, когда пуля входит ей куда-то под лопатку. Вторая продолжает их преследовать, но теперь цель хотя бы одна. Дайшо метит ей в голову. Коноха и правда старается вести ровнее, но этого недостаточно — Дайшо подлетает на каждой кочке и промазывает пулю за пулей. Максимум, что ему удается — это прострелить псине ухо, ровнехонько посередине — и он бы даже посмеялся над этим, если бы из темноты не выскочила снова вторая тварь. Железо их не берет. Потрясающе. Если не серебро и не железо, значит, есть только один вариант — огонь и соль. — Придется жечь! — сообщает он скорее сам себе, чем Конохе, или, вот, этим лохматым ублюдкам, вечный двигатель у них там или что? — То есть, сейчас мы жжем недостаточно? — откликается Коноха запинающимся голосом. Они несутся по холмистой местности, не видно — по крайней мере, Конохе, Дайшо видит в темноте лучше обычных людей — ничерта, кроме того, что выхватывает фара мотоцикла. — Нет, в смысле, их жечь! — Дайшо шипит, прицеливаясь одной рукой в монстра, который почти поравнялся с ними бок к боку и готовился вцепиться в чью-нибудь ногу. Пасть у него черная, влажно блестящая. — И что ты мне предлагаешь, вскрыть бензобак пилочкой и совершить массовый суицид? Какой пессимист. — А у тебя есть? Пилочка. — Нет! — зубы у него клацают на каждой кочке. — То есть суицид ты не отрицаешь? — Отрицаю! — Дайшо снова стреляет и снова мимо, но тварь чуть замедляется. — Потому что недобровольный суицид это уже терроризм! — А как… Как тебя вообще хоть зовут?! — кричит ему Коноха, не отворачивая головы от дороги. — Хотелось бы знать, с кем, спина к спине, мне предстоит… Что ему предстоит — так и остается неизвестным, и, вероятно к лучшему. Если бы Коноха сказал что-то вроде «заняться совместным терроризмом», потому что твари были бы явно против участия в их массовом суициде, то Дайшо собственноручно скинул бы его прямо к ним в пасти. — Дайшо! Дайшо… да твою ж… — он стреляет два раза по лапам ближайшего пса, — Сугуру! — Супер! Значит, Дайшо-кун! У меня есть план! *** «У Меня Есть План» — это то, что Дайшо хранит в списке своих нелюбимых фраз уже три года как, потому что чаще всего она звучит из ртов, из которых он предпочел бы не слышать вообще ни одного слова, и не сулит ничего хорошего, и эта динамика ему не нравится. Например: «У меня есть план!» — орет Куроо, и привязывает себя веревкой к какому-то деревцу на отвесной скале и прыгает, чтобы добраться до пещеры, в которую утащили ребенка. Дайшо потом приходится тащить его на себе около десяти миль с перебитой ногой. Например: «У меня есть план!» — орет Бокуто, и прыгает прямо уси-они на шею с громкий «йи-и-и-ха-а-а!», втыкая мачете ему прямо в глаз, когда он уже направляется в сторону забившихся под дерево гражданских. Например: — Охуенный, сука, план! — Дайшо пытается держаться на мотыляющемся мотоцикле, который лавирует между не отстающими тварюгами и кустами, при том, что в руках у него мешок с солью, спички, нож и выуженный чудом из рюкзака Конохи газовый баллончик, из которого Дайшо теперь пытается поджечь скалящиеся морды. В этой гонке они заезжают в какую-то глушь, где трава почти цепляется за голенища. Колеса вязнут — и это плохо, но развернуться в обратную сторону у Конохи никак не получается. — Лучше, блять, не придумаешь! Не придумаешь — и это главная проблема. План Конохи был до безобразия прост — и ровно так же нелеп: «надо огня — дадим им огня, я же не дурак ходить без оружия ночами по подворотням». Дайшо хотелось сказать — дурак, потому что баллончик так себе оружие, но вместо этого он закусил губу и на ходу полез в кофру за солью и спичками. Пасти щелкали Мотоцикл вилял. Баллончик бил струей подожженного газа, Коноха истерично смеялся, цепляясь за руль, а Дайшо матерился, чувствуя бешено заходящееся сердце и стараясь не подпалить себе руки и брови, и, желательно, подпалить что-нибудь черным псам. Псы подпаливаться не хотели, шарахаясь от огня как от… как от огня, даже бежать стали медленнее, поскуливая при приближении вплотную. Дайшо толкается локтем. — Тебе сейчас надо будет сделать вольт! — Сделать что? — Вольт! Вокруг этих уродов, возьмем их в кольцо! Коноха послушно сбавляет скорость, но вдавливает газ снова, когда собаки бросаются к ним. Дайшо направляет поток огня на них, потом — на траву перед ними. Трава сухая и вспыхивает мгновенно. Собаки визжат и спотыкаются, шарахаясь вбок. Коноха выворачивает руль, наклоняя корпус и преграждая им путь, и продолжает давить на газ. Заднее колесо заносит, земля летит комьями. Дайшо оборачивается и видит, как побелело лицо у Конохи со сведенными бровями от страха и волнения, но выглядит он сейчас круто, даже слишком — как персонаж из всех этих фильмов про самоотверженного героя, который сражается с судьбой. Они замыкают круг огня, черные псы внутри мечутся, наталкиваясь друг на друга и вопят так пронзительно, что хочется заткнуть уши. Дайшо кидает в них сначала мешок соли, который предварительно дырявит ножом, потом кидает и простреливает сам баллончик, когда Коноха отъезжает от разведенного ими пожара подальше. Коноха тормозит мотоцикл, упираясь ногой в землю для равновесия. Они смотрят на огонь, который чадит черным жирным дымом — сквозь всполохи видно, как псы истаивают, словно сделанные из воска, а не плоти и крови. — Гиталеле потерял, — говорит Коноха растерянно, когда последний скулеж стихает. — Жалко. И правда потерял. Дайшо даже не заметил, в какой момент. Они молча смотрят, как по полю, поджигая траву, мечется продырявленный баллон, качая головами вслед его перемещениям, будто пара котов — за лазерной указкой или мушкой. — Хуже и быть не может, — индифферентно тянет Дайшо. Коноха открывает рот, чтобы что-то ответить, но запрокидывает голову вверх, когда над ними раздаются раскаты грома. На землю падает стена дождя. *** Коноха без вопросов забирается на заднее сидение, и обессиленно повисает на Дайшо, обхватив его за талию. Он даже не спрашивает, куда они едут и зачем, просто упирается лбом между лопаток и так замирает, чуть подрагивая от влаги и промозглого ветра. Дайшо понятия не имеет, где они находятся, поэтому просто вжимает педаль, оставляя пепелище позади. Видимость из-за дождя нулевая. Вода заливает лицо, одежда у них обоих насквозь мокрая. Они бесцельно едут, пока Дайшо не замечает вдалеке огни и не направляется к ним. При приближении огни оборачиваются еще одной заправкой, похожей на ту, в которой они останавливались в самом начале, только побольше и с автобусной остановкой чуть поодаль. Вот и отлично. Он тормозит на стоянке под окнами магазинчика и полуоборачивается, пихая Коноху в плечо. — Давай, отцепляйся. — Коноха поднимает на него глаза и склоняет голову на бок. Весь промокший, уставший, с прилипшей ко лбу челкой, выглядит он так же упрямо, как в тот момент у кафе, когда просил подвезти его до станции. Дайшо цыкает. — Переждешь дождь в магазине. Потом отсюда доберешься до электрички. Или что, нам снова по пути? Не хватило того, что было? Дождь постепенно успокаивается. Дайшо вспоминает про многострадальную акаситу и прикидывает, сколько времени он потерял с этими догонялками. — После того, что было, — Коноха улыбается и выпрямляется на сидении, отлипая от чужой спины. Выглядит он так, словно вести разговоры под дождем — это в порядке вещей, — Ты, как порядочный джентльмен, обязан хотя бы подвезти меня до дома. А я, как не менее порядочный джентльмен, обещал тебе саундтрек и намерен это обещание выполнить. Когда куплю новый инструмент, кстати, это тоже твоя вина. К тому же, я еще не закончил говорить про Шаков. — С семьей тебя не познакомить, нет? — Дайшо выгибает брови. Все начинает отдавать каким-то фарсом, но, глядя в полные энтузиазма глаза Конохи, он чувствует себя бессильным. — А если я не порядочный и не хочу слушать про твоих… Шаков? Уверен, это были не они. Коноха только смеется и толкает его в плечо. На горизонте из-за туч пробивается солнце. Светает.