Просто космос

— То есть и женщина, которая точно принадлежит другому, никогда с тобой не будет, тоже может вдохновлять? — Конечно. Юрина бестактность иногда бьёт в яблочко. Нечасто, раз на десяток. Как в этом случае. Но Адиль говорит спокойно. Говорит, как есть. Ведь так всегда и было. Вдохновляло то, что не принадлежит и не может принадлежать. Если бы у музыки было тело, оно было бы женским. Только вот большинство женских тел, что попадались ему, были не музыкальны. Нет, Адиль вовсе не считает всех поголовно «суками», «телками» и вообще бросовым материалом, это даже звучит смешно. Просто их много — даже не касаясь, они пялятся так, словно трогают. Они считают, что он должен, должен им время. Блядь — это не про секс. Это когда у бабы ничего своего, и она хочет забрать твоё, и ладно бы деньги. Свою пустоту взамен части твоего мира, мира, который сделал тебя тобой. Он поёт о таких, потому что поёт о том, что есть в жизни, — и да, твою мать, потому что это продаётся. Женщин, которые звучат, он привык видеть только на экране. Они из иного теста, из иного мира, и не важно, это рыжая американская актриса с ковровой дорожки или немножко смешная, неспело-красивая русская певица, похожая на американку чем-то неуловимым. Есть жизнь вокруг — и искусство. Адиль возводит ограждения вокруг первой, изредка дозволяя дымной реальности просачиваться в его пространство, чтоб спокойно заниматься вторым. А потом Вася зовёт русскую Джессику к ним. И музыка обретает плоть. ... Она потом говорит в каком-то интервью, что у них случилась «любовь с первого взгляда». Адиль не верил бы раньше в эту хуйню, и вроде бы ничего в ней и такого, бьющего наотмашь. Скорее, это подлый приём из китайских боевиков, где эффект накрывает после. Она рассказывает про неудачу и хейт «Космоса». Трек на репите почти сутки. Ее голос гладит уши, до него хочется тянуться рукой; Даша берет то ту, то другую ноту, словно звезду с неба, и та сияет уже для всех, весь клип — один сплошной свет и звук. Он окончательно теряет голову — но находит формулу. Строчки, пусть и близкие по смыслу, но иные по звучанию — хлесткие, уверенные, мужские, — идут в голове, как титры «Star Wars». Она спела о любви к жизни, о бесконечной жизни вселенной, её не поняли; он пишет о любви к женщине, которая воплощает в себе эту жизнь, все лучшее, что есть в этой жизни. Большинству проще любить отдельных людей, чем жизнь в целом. Был хейт — будет хит. Но дело, конечно, уже совсем не в этом. Вася одобрительно хмыкает и какое-то время даже впечатленно молчит — и это, наверное, один из лучших комплиментов, что получал Адиль от наставника, затем что-то добавляет про его «охуенное чутье» и что надо писать. Он присылает текст Даше, та отвечает что-то коротенькое, но, когда при встрече он начитывает, примериваясь к будущей мелодии, замирает на секунды. А потом наконец смеётся и говорит, что он уделал половину классиков любовной лирики. Работать с ней легко — за эстетической инфантильностью скрывается упорный труженик. Напряга нет, их встречи в Газе, даже когда все устают, никак нельзя назвать словом «ебашить». Она раскрывалась, показывала свой мир, свое искусство с чистой, детской непосредственностью; впервые за всю жизнь Адиля с ним было такое — и это было интимнее всего, что он делал с женщинами ранее. Он чувствует себя воришкой в какой-то стране чудес. Он находится там, где не должен, но чувствует себя асолютно на своём месте. Они переписываются. Они видятся — брак Дарьи с известным режиссёром современен, прогрессивен и все прочая, оба работают, оба нечасто делят одни и те же стены — в нем всё, от чего женщина чувствует себя свободной и одинокой в равной мере. Адилю насрать. Внутренне он был готов и к конфликту с Найшуллером, но, наверное, эта какая-то запретность их встреч была лишь в его голове — Даша вела себя непринуждённо и живо, ни неловкости, ничего «мужского» и «женского». Она смеётся над его видом, напевает что-то про «драные джинсы и монгольские скулы» — кажется, это из «Ночных снайперов». Ее миры, её контексты. Со временем Адиль видит эту структуру лучше. Даша любит сложносочиненное такое все, сконструированное. Этим её Найшуллер цепляет. Режиссерский взгляд на вещи. Призма... искусства, нет, не то. Вымысла. Даша хочет быть музой. Это понятно. Она не хочет стоять у плиты, подавать патроны. Она хочет вдохновлять. Любовь — это вдохновение. Но всегда что-то немного не так. Самую малость. И неважно, сколько усилий для роли она приложит, как долго трудится над собственным творчеством — надежда русского шоу-бизнеса западного уровня всегда не вполне доволен. Адилю сложно понять. Адилю, которому хватило нескольких часов Даши, чтобы вдохновиться на песню о любви, лучше которой он уже не напишет. Но Даша живёт своей жизнью. Своей идеей. «Сансару» она посвящает мужу. В каждом интервью, в каждом разговоре она, как канареечка, щебечет одно и то же: мы созданы друг для друга, ничто не может нас разлучить, вот она, та-самая-раз-и-на-всю-жизнь, и все такое. ... Но играть эту любовь зовёт его. Он с треском проваливает затею: играть не получается. Кажется, его таки вписало в эту мозгоебную херню, когда твоё творчество становится удобной цитатой. «Тебя не волновал я и моя жизнь». Весь клип о Великой Любви в таком свете предстаёт как очень хорошая метафора того, что стало с их общением: то сама Даша держит его в руках, то странные жители её черепной коробки, воплощенные здесь в каких-то ростовых поделках из папье-маше. Раздражение почти не приходится играть. Вода ледяная. Улица холодная. Адилю вполне искренне кажется, что он на первом круге Ада. Но она обнимает — и пусть это лишь сюжет; соприкасаются лбы, пальцы, скулы, кончики носа — и ему жарко, так жарко, и пусть это уже скорей температура, ему хочется остаться в этой комнате, в её объятьях, в её руках. Не в физиологии дело, «это больше чем секс», он все сказал уже, спел сотню раз, тут нечего добавить — просто эта сила словно отрывает по молекуле, когда он сопротивляется. И это обоюдно. Такое не скрыть. И я тянусь, как зомби, дай мне, дай мне целовать тебя. Губы сомкнулись. Невозможно было не. — Даш... Тонкий пальчик ложится на его губы — и тут же оказывается у них в плену. — Ты что творишь, — шипит она, неловко смеясь, ей щекотно. — Творческий акт, — тихо смеётся Адиль: его уже ведёт от холода и нервов, реально хочется стакан спирта, просто чтобы прийти в себя. На тех, кто смотрит, ему плевать, мало ли что происходит на съёмочной площадке до и после. Во время карнавала нет иной жизни, кроме карнавала. ...Иногда ему очень хочется спросить: что, если выкинуть эту всю поеботину с образами, играми, ролями? Ты ведь плохая актриса, Даш, ты сама это знаешь. Ты не образ, ты музыка. Ты голосом делаешь то, что никогда не сделаешь мозгом. Но ты живёшь головой. Прилежная, как отличница, старательно, по шажочку, ты воплощаешь свои придумки в реальность, и её главную — успешную женщину сверхуспешного мужчины, актрису, продюсера, режиссёра и ещё бог знает кого. Мысль о том, что было бы, встреться они ранее, наконец разбивается о простое наблюдение, которого прежде, за туманной завесой творчества, он просто не мог разглядеть. Взамен трогательной серой мышки, зажимавшей свою женственность острыми коленками, словно рюкзак, неизбежно идёт острая, отточенная, почти сорокалетняя амбициозная женщина. «У нас любовь с первого взгляда, но мы никогда не были парой, это даже не обсуждается». Они никогда и не обсуждали. Оно возросло, осталось, неназванное, и жило, и билось, просачиваясь только в музыку. Адиль все, что мог сказать об этом чувстве, накрывшем его радиоактивным выбросом, сказал одной песней. Даше просто нечего было сказать. Пора поставить все на места. Из идеалов он давно вырос. Не его возлюбленная, даже — как ни грустно признавать — не его муза. Адиль ржёт, как накуренный. ОНА ПРОСТО КОСМОС. Его самый хитовый текст. — Почему ты больше не поешь его? Большинство вопросов Дудя нелепы. Но на этот Адиль уже отвечал ранее — сам себе. Он просто повторяет это вслух. — Надо двигаться дальше.