Sillage

      — Что насчет звёзд?       Его голос — перезвон колокольчиков, звук чистый, прекрасный по своей простоте, неземной и чарующий. Знакомый. Да и он сам такой — легкий, воздушный, сделает шаг, да рассыплется пылью, упадёт в свете падающей звезды и умрет, как в том кошмарном сне, который мучает Лю Цингэ по ночам. А хотя, может быть, там и не он вовсе — кто-то другой, просто очень похожий, просто один в один он. Но всё же страшно — вдруг тоже заснет сном вечным, непробудным, забудет себя, свое имя и дом, его. Всё.       Шэнь Цинцю — его имя звучит совсем непохоже, но всё же — привычно, знакомо, так, будто он уже когда-то его говорил, звал кого-то (и он уверен, что правда звал), — видение, призрачное и неземное, радующее душу и глаз. Его движение — танец: плавный, без резких движений, пленяющий простотой; его голос — прекрасная, но грустная песня о жизни, о чувствах, о чем-то простом, но неважном уже, наверное, таком, что от неё щиплет глаза и хочется кричать, срывая голос; его одеяния — дорогой шелк с росписью дивной, сложной, неповторимой, такой, что — Лю Цингэ уверен — даже любимая наложница Императора позавидовала бы.       Шэнь Цинцю — видение сурового прошлого, горьких кошмаров с привкусом крови на губах, сердечной боли и горя, сожаления о чем-то не сделанном. Его образ — мираж, иллюзия хрупкого разума, сказка на ночь и не более. Лю Цингэ в него верить не должен, не смеет, но…       Шэнь Юань его точная копия.       Шэнь Юань это он и есть, по сути.       Разве что мысли у него проще, без сложных красивых речей и метафор, заумных фраз; голос звонче, ярче, живее, и веера, такого казалось бы важного, в руках нет — в руках у него книга, роман (ха-ха, как смешно! Роман в жанре сянься!), что-то глупое и слащавое, а одежда — простая, без лишнего убранства, такая, какую в этом времени носить привыкли, такая, которая ему совсем не подходит — ему подойдет что-то длинное, в пол, в стиле под старину.       Но душа!.. Душа, виднеющаяся на дне светлых глаз, она-то та же! Лю Цингэ поклясться готов, что здесь и сейчас, минуя проклятое ими время, с ним рядом сидит именно он.       Шэнь Цинцю.       Шэнь Юань.       (Что именно в его глазах он в который раз безвозвратно тонет).       Тот самый… Тот самый дорогой когда-то ему человек.       Он помнит! Он знает! Он верит! Он уверен и не имеет право ошибиться.       — Это души.       Его голос — крик, засевший в горле; слова, не озвученные вовремя и медленно его съедающие изнутри; мысль без завершения, без логики, без последовательности; воспоминания, о которых не рассказать — не поймут, высмеют.       Лю Цингэ — мученик, одаренный Богом знать прошлое, ведать утерянное, читать души, как открытые книги; грешник, проклятый на одиночество, на мучения во имя одного единственного греха — он возлюбил того, кого было непозволительно любить; душа, веками не знающая покоя. Он проживает не первую, да и не последнюю жизнь, — он помнит, вспоминает рано или поздно и желает найти того, кто когда-то был дорог и сердцу, и душе, и разуму некогда чистому, непорочному; того, кто был мил; того, кто подарил ему эту муку, словно сладкое благословение. Того, кого постоянно встречает. Того, кому помогает вспомнить, осознать, узнать его, Лю Цингэ, хоть и знает, что этим губит. Того, кто засыпает на его плече каждый раз и больше не просыпается — ждет в следующей жизни, сидя всё также на крыше, а в руках у него всё та же чертова книга — «Путь гордого бессмертного демона».       Его разум — бардак, множество мыслей без цели, без смысла, без хоть какой-то опорной линии, один сплошной хаос. Они просто есть, он никуда их не денет. Его действие — память; движения — грубость и сила, разруха и гибель, тяга к спасению.       Он — существо, человек, возможно, чужое видение, но вряд ли, скорее всего, нет. Как жаль. Он — тот, кто есть, когда Шэнь Цинцю (Юань) уснёт; тот, кто будет рядом, пока Шэнь Цинцю (Юань) спит; тот, кто будет рядом, когда он проснется.       — Это мы? — и смеется, рот прикрыв рукой. В его жесте таится хитрость, забава, попытка сокрыть что-то легкое, теплое, приторно сладкое, наверняка. Это мило, чарующе и так легко, что даже больно немного. Совсем чуть-чуть.       — Разве? — Он не понимает, желает повтора сказанных ранее слов; боится услышать такие знакомые слова, но всё же внимает, ждёт. Он просто хочет услышать совсем другое, побыть вместе ещё немного.       — Ты знаешь, — смеется и смотрит в упор, и в глазах его пляшет пламя — озорные огоньки, которые только что зажглись, но уже скоро потухнут, — что я имею ввиду.       — Потерянные?       — Да.       — Не имеющие жизни, как таковой?       — Да.       — Вот как? — Вопрос без ответа зависает в тишине: Лю Цингэ будет ждать кроткое: «нет», Шэнь Юань не осмелится его разочаровать уверенным: «да». Все максимально просто, но в то же время — до отвращения сложно.       Лю Цингэ вздыхает и смотрит в небо на звезды, на яркие точки, на души, подобные им — вечные, без дома и покоя, на прошлые жизни — их было множество, может быть, тысяча, может — две (в каких-то они даже не смогли быть друзьями), и произносит чуть тише, осмелившись нарушить молчание:       — Снова звездопад.       «Снова приближается конец».       — Это красиво, — рядом вздыхают: спокойно, чуть тихо, немного испуганно, ведь он знает, что произойдёт через какие-то жалкие минуты, но всё же — привычно, ожидаемо, — но больно. — Тихий шелест ткани, негромкий (грустный) смешок. Шэнь Юань падает ему на плечо, хватается под руку, прикрывает глаза, — Снова всё забывать.       «Покидать этот мир».       «Снова оставлять тебя».       И засыпает, уходит, снова оставляет его наедине с ночным небом, с тишиной, ни с чем. Он уходит и даже не успевает коснуться его губ своими, оставить немое: «До встречи»…       Он оставляет его одного под ещё ночным небом, под звездопадом.       Значит, скоро рассвет, значит, скоро первые лучи восходящего солнца очертят их одинокие силуэты на крыше. Значит, самое время ставить в конце этой жизни грязную кляксу, точку, закрывать книгу и кидать её или в мусорный бак, или в топку, в огонь, чтобы исчезла с глаз, чтобы стала кошмаром. Значит, ему тоже пора засыпать,       в надежде снова проснуться;       в надежде прожить ещё одну жизнь с ним.