Осколки памяти

***

      Мягкие подушечки лап касаются замерзшей земли. Напуганное сердечко за белым пятнышком в груди бьется так, словно превратилось в крохотную птичку, угодившую в охотничьи силки. Крики толпы и треск огня в факелах заставляют ускориться до предела.       Люди — это опасность. Огонь — это смерть.       Она быстра и проворна, но люди хитрее и сильнее, и потому не желают отставать. Глухой стук бамбуковых палок о стволы деревьев заставляют ее думать лишь об одном — найти укрытие, причем как можно скорее. Существует всего один единственный выход — бегство.       Один неудачный прыжок на валун, и тонкая кожица режется об острый лед, и теперь кицунэ оставляет за собой дорожку из алых капель крови, которые, падая на белоснежный снег, раскрывают ее путь каждому, кто решил последовать за ней.       Она забегает в особенно темную чащу, и часть людей отстает — они боятся темных духов, что обитают в этих краях, но некоторые смельчаки и не думают останавливаться и бегут дальше, за ней.       В этой части леса уже почти нет снега, и кровь уже не так заметна на черной земле. Через какое-то время лисице улыбается удача — маленькая норка, которую выкопал кто-то из ее любезных сородичей. Она ловко забирается внутрь и забивается в самый дальний угол — если ей повезет, люди пробегут мимо, а если же нет — она в западне. Если понадобится, она готова вступить в схватку за собственную жизнь, но силы явно не равны, поэтому ей остается лишь слабая надежда на лучшее. Она дрожит, как веточка на ветру, но старается не издавать ни звука. Свет, который слабо пробивается через выход из норки, мелькает — людские ноги, кажется, проносятся мимо. Шум больно бьет по чувствительным ушам, а она уже практически всей пушистой спиной прижимается к корням и земле.       Проходит время, и все стихает, лишь порывы холодного ветра слабо напоминают о том, что где-то там осталась жизнь.       Не в силах успокоиться или заставить себя выйти наружу, она сворачивается калачиком и лижет раненую лапку, а затем прикрывает мордочку рыжим хвостом и пытается заснуть.       Ночь проходит в муках. Отчего-то ей снятся разноцветные кимоно и пестрые веера, алая губная помада и рассыпчатые белила, а еще причудливые гребешки для волос, непременно украшенные цветами, и почему-то улыбающиеся ей люди (а ведь люди — воплощение жестокости, они не могут проявлять доброту). Затем тихая деревня с деревянными домиками, а после старая лодка и извилистая река…       Внезапно, чей-то голос заставляет ее проснуться. Ее голова резко поднимается вверх, и от страха она облизывает сухой нос. Голос становится все громче и настойчивей, а она ощетинивается и едва не рычит.       — П…ш…тая?       Странный зов находит неожиданный отклик где-то в глубине души, и она делает несколько несмелых шагов ближе к выходу.       — Т… з…сь?       Вопреки инстинктам, она подходит все ближе, и в чуткий нос хищника ударяет человеческий запах. Но ей не хочется спрятаться или убежать, а, наоборот, она чувствует, что хочет подойти к этому странному существу, но сдерживается.       — Пушистая? — слышит она одно единственное слово, и что-то в глубине сознания меняется. Откуда она знает человеческий язык? Почему понимает? И почему ей… нравится?       Она выбирается на поверхность и видит перед собой человека. Он резко оборачивается к ней, но она инстинктивно чувствует опасность, и потому припадает к земле и угрожающе рычит.       — Ты чего? — произносит он совсем мягко и присаживается на корточки, а она пятится назад. — Это же я, красивая. Тебе незачем меня бояться.       Он вытягивает вперед руку, ладонью кверху, и замирает. Она продолжает рычать, но уже не так рьяно, и агрессия с испугом постепенно отступают. Он все еще не двигается, давая ей возможность привыкнуть к нему, и ее любопытство берет верх. Она делает один робкий шаг по направлению к нему, затем другой, пока он продолжает сохранять сидячее положение и смотреть на нее. В конце концов, мокрый нос касается кончиков его пальцев, и она тут же отпрыгивает назад в ужасе, и вновь рычит, но он не поддается, и потому она пробует вновь.       Во второй раз она уже дольше задерживает морду у его ладони, и он начинает что-то едва слышно приговаривать, не разрешая себе повысить голос даже на децибел. Приятный тембр успокаивает лисицу, и она уже с интересом обнюхивает его, а он невероятно медленно подносит другую руку к ее ушам, и она вновь отстраняется, но на этот раз ненадолго, и через пару мгновений он уже чешет ее затылок, а она довольно фырчит.       — С каждым разом все хуже, да? — доносится до нее его тихий вздох, и она непонимающе склоняет морду и внимательно смотрит на него. — Надо торопиться... Но сейчас тебе надо успокоиться и поспать. И, конечно же, поесть.       Звучание человеческой речи кажется ей чуждым, но вместе с тем почему-то удивительно знакомым. Он медленно встает, и она уже почти не пугается его.       — Пойдем, пушистая, — обращается он к ней и дружелюбно хлопает по своей ноге, и она, замешкавшись лишь ненадолго, семенит за ним.       Уже вскоре они добираются до небольшого лагеря, и, при виде огня, лисицу пробирает дрожь и она отказывается идти дальше, но он ласково уговаривает ее.       Она неуверенно мечется рядом с языками пламени, но он остается так поразительно спокоен, что она не может не поддаться его настрою. Он устраивается рядом с костром, но она пока сохраняет дистанцию. Он не сводит с нее взгляда, а затем достает из холщового мешка ароматный кусочек сыра.       — Хочешь? — улыбнувшись одними уголками губ, спрашивает он и протягивает руку. Она поначалу не решается подойти, но все же перестает бороться с собой и приближается к нему, а затем довольно выхватывает ломтик, который с аппетитом ест. Он скармливает ей еще несколько кусочков, а затем, закрывая глаза, произносит: — А теперь спи.       Он довольно быстро задремывает, а она, немного потоптавшись на месте, в итоге решает устроиться рядом с ним, чем неосознанно помогает молодому мужчине согреться с помощью мохнатой шубки, и уже два тихих сопения пробиваются через треск костра.

***

      Когда на утро Мэй открывает глаза, она обнаруживает, что ее голова покоится на плече все еще спящего Кадзу. Она медленно отстраняется и немного потерянно озирается по сторонам. Как они здесь оказались? Они пришли в деревню к местной знахарке, а потом все расплывается, как в тумане… Как бы она ни пыталась нащупать в своем сознании ответ, он все время ускользал от нее, и лишь неосознанный страх перед костром заставляет ее поежиться.       — Пришла в себя? — слышит она вкрадчивый вопрос Кадзу. Разумеется, он вновь не спит, а лишь делает вид. Она с непониманием смотрит на него, и его тон немного смягчается. — Ты вновь превратилась в лисицу. И, кажется, уже даже не узнала меня. Нам нужно быть осторожными, чтобы больше не допустить подобного.       — Я… правда не помню, — тихо признается она.       — Ничего, — кивает головой он каким-то своим мыслям. — Мы с тобой найдем решение. Я обещаю.       И Мэй с затаенной нежностью улыбается ему в ответ, стараясь не обращать внимания на отголоски сковывающего ужаса в сердце.