Пепелище

Удержи меня, На шелкову постель уложи меня. Ты ласкай меня, За водой одну не пускай меня…

      У неё в мягких подушках затерявшиеся кошмары, с острыми иглами ночного холода, о которых она слышала только из старых рассказов, шепотом и на ухо, с братьями и сестрами в тусклом свете каминов, — там дыхание змеевой лентой скользило сквозь губы кусочками треснувшего под каблуком льда, — страшно.       Никому Санса не сознаётся, что боится замёрзнуть, и снов этих боится, со смазанными лицами рассказчиков, широкими кнутами ледяного сквозняка по белоснежным простыням, — и открывая глаза Санса видит вокруг только сугробы злого снега, — негоже истинному Старку из Винтерфелла бояться холода, но сны о доме только такие, — она прячет ладони в безопасных складках пышной юбки, скрывает изломанные пальцы с некрасиво и совершенно невоспитанно искусанными ногтями почти под самый корень, — на узких пластинках следы крови и слёз, тонкие алые нити у самого основания пальца, болезненные, острые, — но доспехи леди в её манерах, и Санса закрывает глаза, позволяя золотым прутьям в красном рассыпаться, укрывшись пеленой белого в цепочках волчьих следов. Там на полях бродит её отец, и пусть холодно так, что вдохи не чередуются с выдохами, а на языке ощущается колючий вкус снега и железа, — канареечные перья осыпаются сверху, ломаясь под жёсткими ударами её рыцарей, со светлыми лицами и плащами, сошедшие с тех самых сказок и песен.       На коже цветут синие узоры, теплый ручей скользит по плотно сомкнутым губам, а отец смотрит на неё с острой пики почти под самым небом, но слишком близко к это жёсткой и сухой южной земле; здесь нет места для страха, кровь предателя льётся лишь к потехе жадных взглядов, — Санса с тугим скрипом закрывает за собой дверь, позволяя мутной паучьей сети оседать на её разбитое тело, запелёнывая скользкими нитями по самую макушку, вывешивая и измеряя с особой тщательностью каждый шаг, — в этом замке тишина особенная, с отзвуком криков и шепотов за спинами, и пороки в тайнах, и тайны в пороках, и Санса думает, когда же это все закончится и паутина её не отпустит, навеки сковав руками-цепями с чужими ударами и насмешкой над юной влюбленностью, — Санса смеётся когда никто не видит, плотно смыкая застарелые надежды и желания, по узорам оленьих рогов и волчьему меху, минуя жадные львиные пасти, и затихая.       Под снежной накипью острая срезанная кромка на шее, гладкая, с бурыми каплями, — тогда она не смогла отвернуться, даже глаз сомкнуть не вышло под тяжёлой решеткой ресниц с налипшими на солёные капли горечью воспоминаний, — Королевская Гавань обливается алым золотом от разорванных тел на ножах проклятого трона, и Санса тревожно опускает голову, не позволяя сотне выискивающих, потных и алчных ладоней коснуться её горя, — удар ложится на скорбно склоненные уголки губ, и она послушно натягивает улыбку, изворачивая суставы пальцев за спиной и вонзаясь обломанными ногтями в ещё кроваточащую мякоть заусениц, — да, ваше величество, простите, ваше величество.       Санса боится спать в своих же покоях, ожидая что её действия в один момент не понравятся королевским шпионкам и за ней явятся сразу несколько гвардейцев, и тогда ей не помогут ни старые боги, ни новые, а лишь будут смотреть жадно и выжидающе кошачьими глазами жёсткого мальчишки, слишком ревностно играющего в короля, — она пообещает быть ему верной женой, дорога домой закроется навечно плотными ладонями и паутиной сомкнётся, погружая глубже на самое дно, — и что тогда? не будет крепких рук отца, нежных слов матери, и плащ, белый, заляпанный кровью и убийствами заменится на алое золото по её плечам, и свяжет путами, опустив к самому краю темной воды, грязной и холодной, поглотив короткую жизнь новой королевы, покроет кровью, и тогда он закончит играть с ней, — все верно, да будет так, — Санса зажимает в глазах тонкие образы, хватаясь за судорожно стиснутое горло и насильно заставляет их исчезнуть, оставив только снег, — они честно уходят, совсем ненадолго, и Санса удивляется, заметив в следущий раз обоженное лицо совсем близко, хотя и поводов совсем немного, но ей хватает и этого, — уж лучше он, чем Джоффри, лучше видеть во сне королевского Пса, чем застывшие лица родных под синей пеленой ледяного холода.       Тогда согревающее тепло воспоминаний о семье — тепло мягкое, светлое и почти наивное, в переливах шёпота сказок на ухо и волчьего меха под пальцами, и затухшее почти, которого с каждым днём всё меньше, — оно сменяется пламенем, насыщенным и всепоглощающим, далёким от невинности, и Санса ворочается без сна, поспешно замыкая сознание, как только на его кромке выступает воспоминание о жаре рук на её плечах, совсем ничего не значащих касаниях, — но этого более чем хватает, и тогда разбитая губа саднит не болью, а тягучей сладостью, храня прикосновение неожиданно осторожных пальцев, испещренных старыми шрамами и шероховатыми следами тяжёлого меча; — Санса с трудом втягивает носом воздух, стряхивая с одеяла налипшие мысли, совсем неподходящие юным леди, даже наедине с собой.       «Уснуть, нужно уснуть и не думать, это лишь наваждение»       А мрак комнаты настойчиво потирает руки, в темных углах скользя точильным камнем по лезвию топора, прячась малейшей тенью в складках одежды и изголовья кровати, — и в груди у неё послушно выгорают горькие мысли, сменяясь жадным огнем, и даже снег тает, переливаясь тонкими ручьями и грозясь превратиться в бурный поток, который сдержать уже не выйдет ни единой плотине, — и Санса извиваясь в постыдном желании и совершенно ужасном волнении прячет от себя же признание — жажду этих снов, с темными глазами и нитями пугающих шрамов, — сотня коротких взглядов, фразы наизусть, и этого так мало.       «Ещё, пожалуйста, ещё» — думается ей, а пепла на месте теплого огня все больше, и от одного только воспоминания веет жаром, погубившем когда-то, и готовым уничтожить прямо сейчас наивную пичужку, подлетевшую слишком близко, — и днём после этих снов она даже глаз поднять не может на мужчину, мрачного и озлобленного, только лица она его больше не боится.       Грубые паучьи пальцы хватают её, цепляя за податливую лёгкую ткань, рвут на себя, захватывая в тугое кольцо обнаженные плечи, — Санса трепыхается, заглушая мольбами остальные вопли вокруг, и треск разорванных тел, и горящие голодом и злобой глаза стекают по ней липким потоком, в лужах под босыми ногами хлюпает правда о королях и рыцарях, и Санса закрывает глаза, когда смутно знакомые руки медвежьими капканами смыкаются на её спине, вытаскивая из толпы, и с испугом рвется в сторону, извиваясь в сухих всхлипах, пока глаза её не встречаются с чужим взглядом серых, — лицо Пса искажено яростью и кровью, глубже очерчивая старые шрамы.       — Отдай её нам, шавка!       Сандор бросает взгляд с озлобленных людей, требовательно тянущих руки к обещанной добыче обратно на Сансу, и смотрит долго, выискивая среди слоев её ужаса тот, который принадлежит ему по праву, — безликая бездна на месте зрачков мучительно вытягивает саму сущность, пока Пёс не скалится довольно.       — Ещё чего.       И поднимает меч.       Мрак замка плотный, тугой и холодный, ступени темнеют пугающими обрубками, так и норовят скинуть её вниз, — и Санса почти хочет им позволить, ведь всего шаг к краю, а до дна так далеко, — по стенам таятся тени, в десятках потайных лазов глаза горят алчно, выжидающе, хоть и вокруг нет никого, — у львов свои капканы и норы, путы ловчих ям, птичкам здесь места нет и не будет, так что беги отсюда куда сможешь, корона обхватит до хруста и тогда ты опоздаешь; — нога её задевает что-то твердое, и по темным коридорам проносится металлический шелест, — ледяной шлем тяжёлым грузом давит на её руки, и Санса израненными пальцами скользит по распахнутой пасти с ощетинившимися клыками, — сердце её застывает в испуге, пока она не узнает в хищном оскале очертание пса.       — Заблудилась, пташка?       Санса дёргается в сторону, роняя шлем и отшатываясь от раздавшегося совсем близко голоса, и глядит во все глаза, охватывая зыбкий силуэт темного на темном, — Сандор Клиган стоит у окна бойницы и жуткие шрамы его сглатывает неверный лунный свет, — широкая рука делает едва заметный глазу выпад и распахнутая пёсья пасть отблескивает уже на узком подоконнике.       — Опять желаешь испытать свои крылышки? С крыши далеко падать, даже птичкам.       — Я… я лишь хотела вас поблагодарить.       Санса бегает взглядом, отчаянно пытаясь зацепиться за любое очертание, и останавливается на своих ладонях, бледных и узких, удивительным образом не спрятанных в тканях одежды.       — И за что же? — голос у Пса хриплый и скрипящий, и руки горячие и сильные, заляпанные чужой кровью и смертью, — от него самого веет угрозой, и Санса неловко переминается с ноги на ногу, понимая что скупой свет падает на неё, и Сандору её прекрасно видно.       — Тогда, в толпе. Вы спасли меня…       — Само благородство, а? Прямо как ты и любишь. Птичий лепет о рыцарских идеалах, я погляжу, живее всех живых? — насмешливо роняет он с лающим смешком, и силуэт его сдвигается к ней ближе, застилая собой все больше пространства, — мысли её возвращаются к недавним снам, и паучьи лапки звенят под потолком с бо́льшим воодушевлением, роняя липкие капли с оскалившихся зубов.       — Мне давно уже не до рыцарей. Вам ли не знать?       — Королевский змеёныш выбил благородную дурь из твоей хорошенькой головки? Думал, не дождусь.       — Почему вы такой злой? Вы ведь помогли мне, хотя не давали клятв. Разве это нельзя считать достойным поступком?       — Я не тот, с кого стоит брать пример, пташка. О мясниках в песнях не поют, — Пёс рывком делает к ней шаг, и Сансу враз накрывает горячей и опасной волной, сошедшей словно со страниц её самых заветных сновидений, тех, в которых не видно мертвых лиц и холодного снега, где только краткие воспоминания, жаркие и тянущие. — Иди к себе.       Санса послушно отстраняется, чувствуя как её обнаженной руки касается едва ощутимо тяжёлый бархат белого плаща, того самого, в который она завернулась после ядовитого унижения и его хриплого, — достаточно! — да так и замирает, не отступив.       — Я ведь обещала вам спеть.       Глаза у Пса и без того тёмные, свет лишь поглощающие — темнеют ещё больше, и горячее дыхание пеплом оседает на её лицо, когда он склоняется над ней, — и руки у него сильные, ещё более жёсткие, чем в её снах.       — Не дури пташка, доиграешься.       — И пусть.