Expectation

Он сидит в ванной, его ноги поджаты к груди. По его спине бьёт горячая струя воды, она пытается стереть грязные прикосновения с опороченного тела. Вода, перемешанная с кровью, стекает в сливное отверстие. Не стекают только слёзы: их нет, их не будет — есть только отвращение к сегодняшнему вечеру, отвращение к людям и отвращение к самому себе. Он часто думал о предназначении, о том, зачем до сих пор жив. Почему не замёрз той ночью, почему его не убили в прошлый раз и почему не добили сегодня. Каждый раз он приставляет острое лезвие к своей белоснежной нежной коже, но что-то останавливает его, не даёт сделать ему этого, будто бы обещая, что дальше будет легче. Но это лишь самообман. Лишь жалость к себе и своему существованию. Ведь надежда на светлое будущее с каждым днём всё дальше и дальше от него, она уплывает в бескрайнем океане, махая своей маленькой ручкой. Чимин не может разобрать: то ли она зовёт его за собой, то ли, наоборот, указывает на то, что бессмысленно ждать её возвращения. Тот океан расстелился на далёкие сотни километров: куда не глянь — повсюду вода, в пучине которой таится что-то непостижимое, неизведанное, но настолько опасное, что кровь стынет в жилах, заставляя испытывать страх, который не сравним ни с чем. И чем глубже, тем страшнее и сильнее враги, что не выжить при столкновении с ними. Любой будет крупицами разбросан по всему океану... Чимин тоже блуждает по этим водам — с ним небольшая потрёпанная от нападений старая лодка. Волны, смерчи и водовороты, бушующие в океане, частенько переворачивают эту ничем не защищенную лодку, и тогда Чимин погружается в эту темноту ещё глубже, а соперники — всё сильнее и страшнее предыдущих. Они нападают, терзают его тело, душу и сердце, отрывают, отгрызают куски. И, когда кажется, что конец близок, что мучения закончены, и когда он думает, что с него хватит и что готов к тому, чтобы наконец-таки сыграть в ящик, что-то или кто-то вырывает его из пасти, отчего через мгновение он оказывается в привычной ему лодке. Истерзанный, еле дышащий, но живой. Затем он собирается с силами и собирает себя по частям в единую форму, на которой уже нет живого места и которая залеплена множеством пластырей. Каждый раз кажется, что снова он не выдержит такого, и каждый раз удивляется своему везению. Кто он или что, спасающее его от гибели? Чимин уже и не надеется узнать... Что же касается окружающего Чимина зла, то всякий раз, кончая в презерватив, те люди складывали их у лица Чимина, словно коллекцию марок, тем самым показывая своё превосходство и то, что его беззащитность и безысходность их забавляла. Один за другим, раз за разом — и так по кругу, будто до бесконечности. Слёз, на удивление, не было. Он даже не пискнул, не издал ни единого звука в ту ночь. Он пытался сопротивляться, но оглушающий удар по голове выбил всякое желание. Поэтому он принял свою участь и не стал ей противиться: толку не было, его бы вновь избили сильно, но не достаточно, чтобы умереть. Единственное, за что он благодарил бога, — это то, что его не заставили сосать. Наверно, его глаза говорили больше, чем тело. Его тело не отзывалось ни на побои, ни на прикосновения, ни на насилие, а лицо выражало равнодушие к происходящему, будто так и должно быть, будто он ехал сюда, зная, что будет. Будто это не в первый раз. А в глазах была бездна, в которой плескались, сменяя друг друга, отвращение, отчаяние и злость. И те понимали, что, засунув член в рот, можно лишиться его навсегда. Чимину было больно, безусловно, но боль физическая была ничем по сравнению со внутренней. Его разрывало изнутри, ломало. Его хрустальное сердце, которое он усердно склеивал, собирая как пазл, и тщательно скрывал от окружающих, берёг, пряча за высоким забором безразличия, дало трещину. Она была настолько велика, что вряд ли можно будет её склеить. Ещё и обида высасывала всё до последней капельки, оставляя лишь пустоту. Пустоту, которую нечем заполнить. Обидно, что всё это делает с ним человек, которого Чимин любит. Как жить после всего, что произошло в эту ночь? Кто-то скажет, что это ужасно, а кто–то — что предсказуемо. Кто-то скажет, что он заслужил. Но разве он виноват, что не такой, как все? Разве он выбирал, кем родиться? Он давно принял свою участь изгоя... Сейчас Чимин сидит с тишиной наедине, прижав голову к коленям. В голове пустота. Спустя некоторое время он всё же поднимает голову и устремляет взгляд в потолок, пытаясь разглядеть что-то понятное только ему. Чимин тяжело вздыхает и поднимается на ноги, берёт в руки мочалку, мылит её и подносит к груди, начиная тереть кожу. Как бы ему ни было плохо, что бы ни произошло — ему нужно встать и привести себя в порядок, ведь завтра ему вновь на учёбу, а затем — на работу. Он смывает с себя грязь. Как жаль, что нельзя таким же образом избавиться от навязчивых мыслей. Чимин входит в зал, замотав полотенцем бёдра. У него небольшая двухкомнатная квартира, которую он снимает всего пару месяцев, но к которой уже успел привыкнуть. В ней есть всё, что ему нужно: большая гостиная, просторная ванная комната, небольшая кухня, среднего размера спальня и его излюбленное место — большой застеклённый балкон, на котором расположен мольберт, столик и мягкое бескаркасное кресло светло-голубого цвета. Вообще, Чимин был бы рад любой квартире, ведь снимать своё жильё намного лучше, чем жить в детдоме или же в общежитии, но ему крупно повезло: ему посчастливилось снять с хорошим ремонтом квартиру, да ещё и в пяти минутах ходьбы до университета, а самое главное — недорого. Чимин идёт в кухню, достаёт из холодильника бутылку воды и наливает её в бокал. Подносит к губам и отпивает одним глотком больше половины. Он кладёт бокал на столешницу, а бутылку — обратно в холодильник. Время позднее: ему пора ложиться спать, чтобы завтра встать рано и успеть привести себя в порядок.