Не верь безумию любви

- Мне снится сон, только это не сон. Мастер Илайя знала Анакина Скайуокера, наверное, едва ли не лучше, чем его собственный наставник. Потому что она была женщиной среднего возраста - возможно даже, ровесницей его матери, а потому стала для него материнской фигурой. Отцовскую делили между собой фантом Квай-Гона и Оби-ван, а последние годы - еще и канцлер Палпатин, и вот это было, на взгляд Илайи, совсем никуда. Причем Палпатин стал вдвигаться в круг значимых для Анакина людей как раз тогда, когда Анакин отказался ходить к целителям душ. Для одаренных плохо подходила обычная психотерапия, а целительство требовали более глубокого погружения и, как ни странно, личных отношений. Именно таких, из которых следовало строго исключить привязанность, желание сделать своим. Это было самое тяжелое в работе целительницы - не направлять, не посягать на выбор пациента даже на волосок. - Мне снились кусочки. Или я запоминал кусочки. Они повторялись, и я сложил их вместе. - И это было воспоминание? - Да. Сегодня этот сон прокрутился от начала до конца, целиком, не обрывками. Это воспоминание. Оно лежало где-то внутри, я его забыл, потому что хотел забыть. Только иногда проявлялся, как вспышка. Оно все равно там поворачивалось и углом вылезало, понимаете? Илайя кивнула. Она понимала. И уже предчувствовала причиненное зло. Эти обрывки воспоминаний, вытекающие из-под плотной повязки забвения, которую разум накладывает на них,чтобы уберечься от боли, - они о причиненном зле. Всегда. - Это в детстве. Я уже умею говорить, но я маленький, смотрю снизу. Я не могу двигаться, меня что-то держит. Рядом лежит бутылка с водой, я не могу до нее дотянутся. Два мужчины держат маму. Один задирает ее платье. Ей больно, я знаю это, они специально делают ей больно, им это нравится. Но мама молчит, я понимаю, что она прощается со мной. Нет, просит прощения. Они не дадут мне воды, они не отпустят ее. Им нравится. Мне страшно. Я никогда так не боялся, наверное. И я закричал. Анакин поднял голову и посмотрел на целительницу. - Дети рабов не кричат. Те, кто кричит, не выживают. Я закричал. Те... они упали. Мама перешагнула через тело, дала мне воду. Потом отвязала... я был привязан к стене, к скобе в бетоне. Мама обняла меня. Стало темно. Я, видимо, потерял сознание. Он перевел взгляд на свои руки, лежащие на коленях. - Я вспомнил это ощущение. Я не просто закричал. Это был Крик Силы. Темный прием. Его лицо, обычно живое, выразительное, застыло. - Вот она, та тьма, которую они увидели во мне в первый раз. Я просто забыл. Илайя взяла обе его руки в свои. - Дака'арта, - шепотом, но отчетливо произнесла она. - Тавир. "Разрывающий цепи. Защитник". - Вы... вы знаете?... - Я работаю с освобожденными, - равно сказала она. - Я знаю. Анакин сидел молча, сложив руки на коленях. - Я ведь запятнан Тьмой, - произнес он наконец. - Все это ощущают. Как бы я ни был обижен на Совет, они были правы - в мне Тьма. Но если бы снова... я сделал бы то же самое. Я не жалею. И о тех тускенах - тоже. - Ничего нельзя исправить, стереть, переписать. Никого нельзя воскресить. Смерть убийцы не вернет убитого... Но это ты и так знаешь, верно? Анакин молча кивнул. - Можно лишь жить дальше и постараться зарастить ту дыру в мироздании, которую ты пробил, своей рукой зачерпнув из Тьмы. Даже если это была справедливость. Когда он ушел, Илайя так и осталась сидеть на своей подушке. По ее лицу катились слезы. Она смотрела расфокусированным взглядом в пустоту. Надо было просто переждать эту боль.