Вино и сигареты

Зажигалка щёлкает пару раз вхолостую. И каждое чирканье, как по ржавому железу, с тухлой искрой и остатками спирта на дне ядовито-зелёного контейнера, пробует зажечь злость внутри. Но прошло уже пять лет. Вхолостую. Раздельно или слитно — одинаково. Злости, непримирения в Какаши ровно столько, сколько в зажигалке жидкости для последней искры. Он продавливает колёсико ещё раз и чахлое пламя с шипением бумаги поджигает сигарету. В последний раз. Он обещает себе, что сегодня точно — в последний. Рядом по подоконнику балкона цокает ножка бокала: Сакура вальяжно и пьяно располагается по правую сторону, приглаживает жирные пряди розовых волос к голове и делано-мерзляче поводит плечами. Худые белые руки на потемневшем дереве перил. Налитые разводы синяков по запястьям и предплечьям, пожухшие очертаниями в желтизну, как у цветка в горшке рядом. И Какаши затягивается. С усилием смеживает веки, чтобы в сотый раз не изучать городской ландшафт района, выдолбленный у него на внутренней стороне век подобно строительным чертежам. Всё одно и то же, одно и то же. Столбы, дома, утренний горизонт, её руки с синяками, его последняя сигарета в пачке, недопитое вино в холодильнике. Их встречи, как квартальные отчёты, в которых не меняются цифры. Или ежегодно происходит обнуление, без остатков и нарастающих итогов. Какаши ходит, слушает, сжимает нежно и крепко острые плечи, зарывается носом в отросшие чёрные корни волос. Говорит — одно и то же, одно и то же — “уходи”, “переезжай ко мне”, “Сакура, хватит”. Сакура встречает его на пороге квартиры в неменяющемся пеньюаре из какого-то дешёвого заменителя шёлка. Он пожран молью, она достаёт его раз в квартал, как печати для отчётов, и заливает вином, чтобы не забывать о “тёплых встречах”. Тёплые, потому что не отпихивает, не хватает за руки и не держит. Встречи, потому что Сакура сама отпихивает Саске, хватает за руки и держит, скрючивается на полу кухни, срыгивая очередной истерикой, а потом звонит Какаши. Но Какаши — раз в квартал, на недолгий разговор по душам с утра до середины дня. А Саске — штампом в паспорте, кольцом на пальце, другой фамилией, своими вещами в доме и вечерним сожительством. Пару лет назад Какаши думает, что он сможет. Вступится, вмешается, убедит Сакуру развестись. Сейчас он думает — хватит, пора остановиться. Его последняя сигарета на последнюю встречу. Горизонт электропередач, сбитых серых домов, заурядных сушащихся простыней на противоположных балконах — всё это выцветет, потускнеет в памяти, забудется. Сакура не хочет развода. Сакура любит Саске — одно и то же, одно и то же — любит его до хищнического захвата зубами в глотке, до своих первых морщин, до хруста суставов. Раньше Саске представлялся Какаши тираном, моральным уродом. Не тот симпатичный парень с её фотографий в соц.сетях, где она пишет про семейное счастье, крепкие узы и любовь до гроба. А тот, что бьёт её по вечерам, пренебрегает ею, выкидывает чувства в мусорку вместе с использованными презервативами. А потом прошло больше пяти лет. Больше пяти лет их регулярных встреч, её истерик, его успокоений и крепких плеч, уговоров развестись. Пять лет. Одно и то же, одно и то же. Вино и сигареты, вино и сигареты — заполняйте цифры в отчётах, но сбрасывайте каждый год и обнуляйте. Всё начнётся заново. Сакура влюблена в Саске со средней школы. Сталкерила — безобидно, как и все девочки, верно?.. — подбрасывала письма, писала анонимные СМС-ки. Вздыхала, плакала подружкам. Саске начинал встречаться и расставался через разные сроки со своими пассиями. В свободные промежутки вписывал в свою личную жизнь на несколько ночей Сакуру, которая ждала удобного случая. А потом им обоим под тридцать. У Сакуры за плечами десятилетие односторонней любви, а у Саске перед лицом — необходимость обзавестись семьёй. Они обмениваются кольцами, давая друг другу необходимое. Но в этой семье нет красивой сказки, кроме органичной пары на фотографиях. Сакуре нужна фанатичная привязанность. Крепкая, как её захваты на единоборствах, буквально смертельная. Саске нужно спокойствие, взрослые отношения. Женские истерики он повидал за годы опыта в отношениях. И всё приходит к одному: она спьяну звонит своему учителю по секции, случайно спит с ним, выворачивает душу, а потом на долгие три месяца забывает до новой волны своих разбившихся надежд. В любви по удобству не оказывается места её жертвенности, импульсивности, отдачи в такое же десятилетие страданий. В любви по удобству не оказывается любви. Какаши оказывается на её месте — в перерывах между длительным отношениями на пару ночей. Смешно, ведь он старше и больше подвержен бытовому желанию обзавестись спокойной семьёй, ради которой можно ложиться и под бульдозер. Но после пары ночей Сакура на его звонки отвечает, что занята, отмокает в ванной с масками на лице, подкрашивает корни волос и начинает заново устраивать семейную жизнь. Удобные отношения. Отношения вхолостую. Какаши открывает глаза. Оглядывает прощально приевшийся пейзаж, выдыхает дым и сбрасывает пепел за перила. — Не останешься? — она протягивает худосочные руки дальше, даёт серому солнцу облизать жертвенно синяки и безразлично изучить их самой пустым взглядом. — Мы так и не допили вино. — Хватит, Сакура. Одно и то же, одно и то же. Какаши глубоко вдыхает, делает короткую затяжку, горбится. Ладонью накрывает губы, смотрит поверх чадящей сигареты. — Удали мой номер, пожалуйста. Кончики её пальцев вздрагивают. Но он не смотрит, как она с паникой в глазах поворачивается. Как вздрагивает на краю едва не упавший бокал вина. На чьи-то головы. Безвинные головы. — Ты ведь несерьёзно?.. — Сакура, давай без повторов. Я устал, — в его голосе не остаётся злости, любви, слабости. Хочется покоя. Ему как раз за сорок, возраст умиротворения. — Ты знаешь, что Саске тебя не бьёт. Его побои не сопоставимы с твоими. Если ты хочешь уйти, ты уйдёшь. Без меня или со мной. Надо заканчивать. Удали мой номер и успокойся, живи с мужем дальше, прекрати искать причины для страданий. Тебе не пятнадцать. Какаши говорит это холодно, бесстрастно. И, как и все эти пять лет, кажется, вхолостую. Слова безинтонационны, как выбитые на дисплее в телефоне. Он на этом балконе в последний раз. В последний раз курит, в последний раз пьёт вино, в последний раз любит Сакуру Харуно, а ныне Учиху. Ему понравилась она тогда — бойкая, смелая маленькая с копной жёстких розовых волос на уроках самообороны. Смеялась, шутила. В группе говорили, что Сакуру непросто задеть, но за ней тянется какая-то болезненная любовь. Как Какаши попал в её близкий круг, зная об этом — загадка. Наверное, думал, что как раз через отношения с ним переболеет. Но она посмеялась, пошутила и вышла замуж. А потом позвонила в слезах с истерикой и попросила приехать. И он, как наивный идиот, поехал. Пеньюар, пожранный молью и залитый вином. Они лежат на кафельной плитке в ванной, разбивают случайно бутылку, Какаши трепетно целует её сбитые костяшки, осторожно пробуя донести, что ей нужно зафиксировать побои и разводиться. Но Сакура смеётся, пьяно улыбается, выныривает голыми плечами из пеньюра, обнажая синяки, ласково гладит по щекам и говорит, что ничего серьёзного, она сильная. Она сильная — Какаши узнает через год, что её синяки, это попытки Саске урезонить её, зафиксировать на месте и прекратить истерику. Ни на одной её части тела больше нет синяков и травм. Саске обороняется. Ничего серьёзного — битая посуда, разодранные вещи, выкинутые фотографии, потом заново склеенные. Сакура бьётся, бьётся как в предсмертной агонии, в неверии хватаясь за любовь, от которой не остаётся даже пепла. Она жила Саске. Она любила Саске. Она не знала ничего, кроме Саске. Но будучи его женой ей стало мало Саске. Это оказалось не тем, что она так болезненно искала и преследовала. И вот она пытается каждый квартал прийти к этой мысли. Пережить, переварить. Не получается. Легко изменять мужу. Сложно — изменять себе. Какаши тушит сигарету. Чешет по привычке верхнюю часть шрама над бровью, поводит плечами и разворачивается. Сакура потерянно смотрит на свои руки. Не знает, что делать. Слепо разглядывает бликующую ножку бокала в пальцах, заторможенно моргает. Какаши смотрит на неё недолго. В груди совсем слабо, как едва не порванная нить, что-то натягивается. — Прими всего одно решение, — он говорил это и раньше, но в другом контексте. Хочет ещё добавить, открывает рот, но сразу замолкает. Угрюмо отводит взгляд, сгребает пустую пачку и комкает, убирая в карман. — Я ухожу. Его шаги звучат слишком въедливо-привычно по ковролину. Лёгкий бардак в квартире выглядит трагично пустым и статичным. Какаши закрывает дверь с тихим щелчком замка. И за ним нет погони, нет крика “вернись”, нет протянутых рук — это посвящено только Саске. Но для него это в последний раз. Он любил Сакуру в последний раз. До звонка ещё через три месяца, когда он наблюдает за упражнениями новой группы. Он отходит в сторону, кивая остальным продолжать, смотрит на имя контакта. Вздыхает, устало зажмуривается, почёсывает шрам. — Я просил удалить мой номер. Зал эхом резонирует от синхронного дыхания группы. Бой босых ног по татами, команды тренера другой группы. Её голос совсем не слышен. Но врезается сильным захватом — челюстью хищника под кадыком. Какаши замирает, слепо глядя в стену. Он не сбрасывает вызов. Но и никуда не едет. Этим вечером в его квартире раздаётся трель дверного звонка и он открывает новую пачку сигарет.