Фиксация

Гэвин смотрит, как Девятка проводит ладонью по руке Коннора — тот закатал рубашку до локтя, и скин под прикосновением отступает, соскальзывает, открывая гладкий черный каркас, чтобы тут же вновь затянуться ровной светлой кожей с проступающими родинками. Кто-то мог бы подумать, что это случайное прикосновение, но только не Гэвин, о нет, он так не думает. Гэвин не ревнует — конечно, — потому что чтобы ревновать, нужно любить, а он не любит и даже не хочет. Он… он просто смотрит. Смотрит и представляет, как шероховатость «кожи» сочетается с гладкостью пластика, или из чего там сделан каркас этих чертовых андроидов. Невольно Гэвин касается пальцами собственной руки — и тут же отдергивает, соображая, что делает. Ему не нужно это представлять.   Они обмениваются информацией — Коннор и Девять — прямо у него на глазах, так они это называют, но Гэвин видит эту улыбку, спрятанную в уголках губ, этот блеск прикрытых ресницами глаз, его не обмануть мнимым равнодушием. Их пальцы переплетены, черные и белые, стыки суставов слегка светятся, зрелище завораживает и одновременно бесит. Гэвин опускает взгляд на свою кружку с остывшим кофе и старается дышать глубоко, размеренно. Его собственные пальцы зудят, болят от желания — желания прикоснуться. Сжать покрепче. От влечения, которое все труднее контролировать. — Этим обязательно заниматься здесь? — раздраженно спрашивает он, потому что он всегда раздражен, когда ему больно, — и пусть все лучше считают его злобным ублюдком, чем безнадежно влюбленным идиотом. — Получше места не нашли? — Места получше? — уточняет Коннор, улыбка становится шире. — Где? — Дома, — предлагает Гэвин. Улыбка превращается в ухмылку — довольно издевательскую, как кажется Гэвину, — пальцы Коннора соскальзывают с ладони Девятки, когда Коннор оборачивается к Гэвину целиком. — Дома у тебя? Но Гэвин не может заставить себя сострить в ответ: его сердце останавливается. — Можно и у меня, — голос звучит незнакомо для собственных ушей, будто Гэвин раздвоился, и одна его часть может раскидываться такими предложениями, а вторая — о существовании которой он давно забыл — обмирает от значимости этого разговора. — Я не против, жестянка. Пауза затягивается. — Я против, — бросает Коннор и уходит. Сердце Гэвина так и не начинает биться снова, и Девятка качает головой, но Гэвин слишком ошеломлен, чтобы понять, что он имеет в виду.   Проблема не в том, что Гэвин воображает себе эти прикосновения. Проблема в том, что Гэвину не нужно воображать — он знает, он пробовал, и теперь ему, как наркоману, нужно больше — больше контакта, больше кожи, больше улыбок, больше тепла… Больше чего-то, что не одноразовый секс и чему он и сам не хочет искать определения. Хотя сейчас даже мысль об одноразовом сексе сводит его с ума. Он сидит в машине и смотрит на залитое дождем лобовое стекло, но не видит, что за ним: перед его внутренним взглядом только родинки, и обнажающийся каркас, и жар, и сказанные в порыве страсти слова, которые не стоило говорить, — и другие, сказанные в запале, которые тоже стоило придержать при себе. Но какая теперь разница? Никакой.   Бар не лучше и не хуже других, Гэвин здесь не за интерьерами и не за пафосными коктейлями: он не хочет алкоголя, он хочет другого. Так что он даже не снимает куртки, просто садится за стойку рядом с красивым парнем и изображает хоть что-то, что могло бы сойти за улыбку. — Привет, — отзывается парень. Он удалил диод, но Гэвин знает, чем он занимался до революции — чем все андроиды его модели занимались. И сейчас он здесь явно не для того, чтобы выпить, что полностью устраивает Гэвина. — Не хочешь поехать ко мне? — прямо спрашивает он. Он не спрашивает, как зовут этого парня, и не смотрит ему в лицо, — он смотрит на его руки и думает, такие ли они на ощупь, как он помнит, и удастся ли ему обмануть себя, если закрыть глаза. — Конечно, — спокойно говорит андроид и соскальзывает с барного стула. Ему явно так же плевать на Гэвина, как Гэвину на него. Гэвин говорит себе, что это хорошо.   О цене они договариваются в машине. Несколько мгновений Гэвин колеблется — не сделать ли все прямо тут, — но он и так чувствует себя слишком униженным и отчаявшимся, он не может опуститься еще ниже. Так что он заводит машину.   — Проституция в штате Мичиган запрещена, — Девятка небрежно привалился к стене возле квартиры Гэвина, вид у него расслабленный, — и ты подпадаешь под действие программы первого нарушения в проституции, что обойдется тебе в тысячу долларов. Гэвин не боится штрафа — хотя стоило бы, — но пол все равно уходит у него из-под ног. Секунду ему кажется, что хуже быть не может, но затем дверь, ведущая на пожарную лестницу, открывается, и оттуда появляется Коннор. Может. Еще как может. — Я не проститутка, — возражает парень, имя которого Гэвин так и не потрудился спросить. У него спокойный голос, но Гэвину кажется, что он напуган — и это разумно, ему есть чего бояться, но сейчас Гэвин не может заставить себя проявить порядочность и открыть рот. — Мы просто познакомились… — В машине детектива установлены камеры, — перебивает Коннор. — Факт передачи денег говорит сам за себя. У него такой голос и такое лицо, что Гэвин сглатывает. — Ты установил камеры в моей машине? — он оборачивается к Девятке, и тот в ответ пожимает плечами с таким видом, словно на тупой вопрос даже отвечать лень. — Черт… И теперь парень точно напуган. — Вы не из отдела нравов, — огрызается Гэвин наконец, бесцеремонно отпихивает Девятку и отпирает дверь. Его фантазии о вечере, пусть даже довольно жалкие и блеклые, вылетают в трубу, и он горит от горечи и ужасного, омерзительного чувства, названия которому у него нет. — Отъебитесь от него — и от меня заодно. Он не смотрит назад, только слышит, как открываются и закрываются двери лифта. Что ж, за свое беспокойство парень получил хотя бы деньги. Гэвину не жалко денег. Ему жалко шанса. Он-то не получил ничего. — Какого хера? — не выдерживает он, резко оборачиваясь. — Какого хера вам надо? — Ты не понимаешь? Коннор приближается, глядя ему в глаза — прямо, не мигая, — и нет, Гэвин не понимает, абсолютно нихуя он не понимает, разве что кое-кому захотелось поиграть с ним таким вот диким и извращенным образом. — Нет! Захотелось вдруг поболтать о морали? Со мной? — По-твоему, я проехал полгорода только поболтать? — спрашивает Коннор угрюмо. — Или оформить правонарушение? — добавляет Девять, и Гэвину слышится в его голосе сарказм. Вспыхнув, Гэвин отталкивает Коннора, их ладони соприкасаются на один короткий миг, но Гэвина как будто током прошивает. Он хочет взять его за руку и не отпускать. Он хочет взять его не только за руку. — А зачем? — взрывается он, что угодно, лишь бы не поддаваться этой слабости. Не дать им — и особенно ему — не дать понять, как сильно Гэвин этого хочет. — Зачем ты приперся через полгорода, Коннор? Да еще и притащил Девятку, хотя он уж точно нашел бы, как получше провести вечер? Это как будто Гэвин вскрывает рану. Девятка точно нашел бы, как провести вечер — без Гэвина. Но Коннор снова подается вперед, поднимает руку, касаясь щеки Гэвина кончиками пальцев. У него расстроенный вид, обескураженный, а у Девятки злой — Гэвин видит над плечом Коннора, и сам он так растерян, что не знает, что сказать и что сделать, чтобы прекратить все это. Или не прекращать. — Зачем платить за то, что можно получить бесплатно? — спрашивает Коннор тихо. И этого. просто. слишком много. — Вали отсюда! — не выдерживает Гэвин. — И ты вали! Оба валите! Он хочет снова толкнуть Коннора, или ударить, сделать что-нибудь разрушительное, но Девятка быстро — слишком быстро — оттесняет Коннора таким защитным жестом, что у Гэвина темнеет перед глазами. — Гэвин, — не то успокаивающе, не то угрожающе произносит Девять. — Валите нахуй! — повторяет Гэвин. И заскакивает в квартиру, захлопывая дверь за собой. Как влюбленный подросток в истерике. Вот он кто. Влюбленный идиот как он есть. Закрыв уши руками, он приваливается к двери изнутри, пытаясь разобраться в себе — понять, что происходит, что он чувствует. Что происходит. Зачем они тут. Зачем? Зачем, зачем, зачем? И почему он сам так реагирует? И чего он хочет, в конце-то концов? Тишина оглушает. Гэвин глубоко дышит, его пальцы горят от того прикосновения, и лицо горит, и все внутри, кажется, сейчас сгорит дотла — и если он так и будет стоять здесь и утопать в жалости к себе, то точно не услышит ответов на свои вопросы. Если он так и будет стоять, то вечер он точно проведет один. Завтра все будет как сегодня, послезавтра все будет как сегодня, если он хотя бы не попытается… К тому же, они наверняка свалили, как он и хотел. Наверняка. Так что Гэвин задерживает дыхание и открывает дверь. Они не свалили. Коннор упирается лицом Девятке в плечо, но он поднимает голову, когда Гэвин перешагивает порог. — Все еще здесь? — обессиленно спрашивает Гэвин. Странное, дикое чувство поднимается внутри, но это не недавнее отчаяние. Это больше похоже на надежду, просто Гэвин слишком испуган, чтобы разрешить себе ее чувствовать. — Коннор, зачем? Коннор молчит несколько секунд, но потом он открывает рот и говорит: — Ты болван. — Что? — повторяет Гэвин. — Болван, — вместо Коннора отвечает Девять. — Дурак. Идиот. Дебил. Придурок. Оскорбления так странно слушать от Девять, что Гэвин залипает ненадолго, просто смотрит, как шевелятся его губы. У него очень красивые губы, на них приятно посмотреть, но, но… — Но… — пытается сказать он. Но Коннора явно достало его слушать. Шагнув вперед, он обхватывает лицо Гэвина руками и прижимается губами к его губам. Это легкий поцелуй, целомудренный даже, и он быстро — слишком быстро — заканчивается, — но его пальцы все еще на щеках Гэвина, и это… Это сводит с ума. Шероховатость скина сменяется гладкостью каркаса. Это точно так, как Гэвин помнит. Только еще лучше. Гэвин облизывает губы. — Может, и болван, — соглашается он. Ему хочется рискнуть, страшно, но хочется. — Но не тебе говорить, жестянка. И, отступив назад, Гэвин шире распахивает дверь, пропуская их в квартиру.