Жар, который лечит

Кесси ненавидела запах крови. Этот металлический, липкий, сладковатый привкус, который оседал на нёбе и не выветривался даже после трёх чашек кофе. Ненавидела запах дешёвого бинта — этой стерильной, бездушной марли, которая пахла больницей и безысходностью. Но больше всего она ненавидела запах мужского упрямства, которым сейчас был пропитан каждый сантиметр её конспиративной квартиры. Блейн стоял у противоположной стены, прислонившись к обоям лопатками. Даже в полумраке комнаты — только уличный фонарь за шторой, только тусклый свет из коридора — она видела, как он бледен. Как рубашка прилипла к правому плечу тёмным, влажным пятном. Как желваки ходят ходуном на его скулах, пока он сжимает зубы, чтобы не застонать. — Я сказала: ляг на диван, — голос Кесси сочился ледяной вежливостью, которой она оттачивала годами в мире, где слабость стоила жизни. — Или ты боишься испачкать мою любимую обивку? Поверь, я оценю твою смерть на ковре гораздо ниже. По крайней мере, его легче отчистить от крови. Она скрестила руки на груди, и Блейн — наёмник, который час назад уложил четверых в подворотне, а сам схватил нож в плечо, — даже не шелохнулся. Только усмехнулся криво, уголком губ, и Кесси поняла: он из последних сил держится на ногах. — Не учи меня, — прохрипел он. Голос сел, сорвался, как у человека, который слишком долго сдерживал крик. — Я сам. — О, конечно. Ты сам. — Она сделала шаг вперёд, и каблуки цокнули по паркету, словно отсчитывая секунды до его падения. — Потому что у тебя в аптечке йод закончился ещё в прошлом году, а иглы ты боишься как маленькая девочка. Я права? Блейн дёрнул здоровой рукой, пытаясь стянуть куртку, — и побелел ещё сильнее. Пальцы дрогнули, по лбу скатилась капля пота, и Кесси увидела, как в его глазах мелькнула та самая тень, которую он никогда не показывал врагам. Тень, которая говорила: мне больно, и я не знаю, смогу ли удержаться. Она рванула к нему прежде, чем успела подумать. Её руки, тонкие, но удивительно сильные, резко разорвали рукав его куртки от плеча до манжеты. Ткань треснула с влажным звуком, обнажая глубокий, рваный разрез — нож прошёл вскользь, но задел мышцу, и кровь сочилась ровным, пульсирующим потоком. — Идиот, — выдохнула Кесси, и в голосе прорезалось то, что она так старательно прятала за колкостями: страх. — Стоять смирно. Я тебя зашивать не буду, потому что это грязно и не по-людски. Но перекись и давящую повязку ты получишь. И ты будешь мне благодарен. Иначе я сама добью тебя подушкой, и это будет актом милосердия. — С чего бы? — попытался усмехнуться он, но вышло скорее рычание. Как у зверя, загнанного в угол, но не сломленного. — С того, что я могла бы просто вышвырнуть тебя, истекающего кровью, на помойку. — Она уже тянула его за здоровую руку к дивану, и он шёл, тяжело переступая, почти падая. — Но мне жалко консьержку — у неё давление. И она не переживёт, если труп под окнами уберут не вовремя. Она говорила это, ловко усадив его на край дивана и уже открывая аптечку — не ту, дешёвую дорожную, а свою собственную, собранную годами. Там было всё: перекись, йод, стерильные салфетки, бинты, даже шовный материал и обезболивающее. Когда-то давно, в другой жизни, Кесси училась на медсестру. Потом передумала — слишком скучно, слишком мало бриллиантов, слишком много страданий за копейки. Но руки помнили. Пальцы двигались уверенно, будто и не было этих лет. Она обрабатывала края раны, и Блейн вздрагивал, но молчал. Только мышцы под её ладонями напрягались стальными канатами, и она чувствовала его жар — буквально физически, кожей. — Сильно жмёт? — спросила Кесси, накладывая повязку. Голос был ровным, почти безразличным. Только дрожь ресниц выдавала её. — Терпимо, — соврал он. — Я не про боль, — она подняла взгляд, встретилась с ним глазами. И на секунду замерла — потому что в его взгляде читалось всё. Всё, что они оба отрицали месяцами. — Я про мои ногти. Если я порву шёлк бинта — ты купишь мне новый. Двойной ценой. Блейн усмехнулся, и в этой усмешке проскользнуло что-то тёплое. То, что он позволял себе только рядом с ней. — Хорошо. Куплю. — Ещё бы ты посмел отказаться. Она наклонилась ближе, чтобы зафиксировать узел под его мышкой. Волосы упали вперёд и коснулись его шеи. Блейн замер — она чувствовала это по тому, как перестало биться его сердце, а затем забилось вдвое быстрее. В помещении стало душно, хотя окно было распахнуто и ночной холод вползал в комнату вместе с сиренами далёких машин. — Закончила, — Кесси выпрямилась и взглянула ему в лицо. — Теперь будешь жить, гад. Его рука — та, что не была прострелена, — вдруг легла на её затылок. Не больно. Не требовательно. Просто удержала на месте. Ладонь шершавая, горячая, пахнет порохом и чем-то мужским, и Кесси забыла, как дышать. — Ты плачешь, — сказал он. — Это аллергия на дураков, — отрезала она, хотя щипало в глазах. — Отпусти. — Нет. — Блейн, я серьёзно. Если ты сейчас начнёшь сентиментальничать, я заклею тебе рот пластырем. У меня есть розовый, с единорогом. Его большой палец скользнул по её скуле — медленно, почти благоговейно — стирая невидимую слезу, которая всё же скатилась, предав её. — Ты пахнешь йодом и жасмином, — сказал он тихо, и его голос вдруг стал низким, грудным, обволакивающим. — Это отвратительно. — Сам ты отврати… — она не договорила. Потому что он дёрнул её к себе — здоровой рукой прижимая к груди, к раненому плечу, к своему бешеному сердцу, которое колотилось под повязкой. И губы накрыли её губы — не нежно, не грубо. А так, как целуют, когда секунду назад думали, что умрут. Когда считали минуты до того, как кровь покинет тело. Когда другого шанса может не быть — и нужно взять всё здесь и сейчас. Кесси могла бы оттолкнуть. Могла бы сказать что-то едкое, например, «твои клыки мне всю помаду испортили» или «у тебя кровь на губах, идиот». Но вместо этого она ухватилась за его здоровое плечо, поддалась вперёд — и укусила его нижнюю губу. Совсем чуть-чуть. По-стервозному. На грани боли и ласки. — Это чтобы ты не забыл, — прошептала она ему в рот, чувствуя, как солёный привкус его губ смешивается с её помадой, — что я всё равно злая. Блейн усмехнулся, не размыкая объятий. Его рука всё ещё лежала на её затылке, перебирая волосы, поглаживая затылок. — Помню. Поэтому и живу. За окном завывала сирена, где-то далеко хлопнула дверь, и повязка на его плече начала медленно наливаться красным — она была слишком тугой, слишком резкой, и рана снова открылась. Но Кесси уже тянула его к дивану, не отпуская руки. Она уложила его на подушки, подложила вторую под голову — и села рядом, на краешек, с такой грацией, будто это был трон. — Ложись, идиот. Я посижу рядом. Но если захрапишь — задушу подушкой. — Договорились, — он опустил голову на подлокотник и закрыл глаза. Грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваным, но он всё равно улыбался. — Кесси? — М? — Ты купила бы мне тот розовый пластырь? Она шлёпнула его по животу — беззлобно, скорее для порядка. Его мышцы под ладонью дрогнули, и Кесси поймала себя на мысли, что ей нравится это ощущать. Что он жив. Тёплый. Настоящий. — Только если ты обещаешь выжить. Блейн открыл один глаз, хрипло улыбнулся — той редкой улыбкой, которую не видел никто в мире, кроме неё. И ответил то, что обычно не говорят наёмники: — Ради тебя — даже сквозь смерть. Он провалился в сон минут через двадцать. Кесси сидела с краю, подобрав под себя ноги, и смотрела на него. На слишком большое тело, втиснутое в её изящный диван, на шрамы, которые проступали сквозь рваную ткань рубашки, на тени под глазами — тени, которых она раньше не замечала. Или не хотела замечать. Повязка снова налилась алым — тёмное пятно расползалось, как роза на снегу, медленно, неумолимо. Кесси вздохнула, достала новую марлю, перекись и пинцет. Ей пришлось разбудить его, чтобы перевязать — но когда она склонилась над его плечом, Блейн открыл глаза. Глубокие, чёрные, ненасытные. Он смотрел на неё снизу вверх — и в этом взгляде было столько всего, что у Кесси сбилось дыхание. — Ты опять кровоточишь, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я перевяжу. Лежи. — Не надо, — его рука — здоровая — перехватила её запястье. Пальцы были горячими, сухими, сбитыми в костяшках. — Посиди со мной. — Блейн, ты истечёшь кровью на моём диване. Ты представляешь, сколько стоит химчистка? — Плевать на химчистку. — Он сжал её запястье чуть сильнее. — Я не хочу спать один. И это сломало её. Не «спасибо», не «ты мне должна» — а это простое, человеческое «не хочу один». Потому что Кесси тоже не хотела. Потому что она каждую ночь после их миссий ждала его звонка, проверяла чаты, слушала новости — и не спала, пока не убеждалась, что он жив. — Хорошо, — выдохнула она, и это слово стоило ей больше, чем признание в любви. — Но я перевяжу. И ты не будешь дёргаться. Он усмехнулся и откинул голову на подушку, позволяя ей работать. Кесси обрабатывала рану — теперь медленнее, осторожнее, прижигая края йодом. Блейн шипел сквозь зубы, но не жаловался. Только иногда его пальцы сжимали край её свитера, и она чувствовала, как дрожит его рука. — Почти всё, — прошептала она, накладывая свежую повязку. — Ещё минута. — Кесси. — Что? — Сними свой свитер. Она замерла. Медленно подняла глаза, и в её взгляде мелькнул тот самый холод, которым она прикрывалась от мира. — Ты ранен. И у тебя потеря крови. Сейчас не время для игр. — Я не играю. — Его голос был низким, почти грудным. — Я хочу чувствовать тебя. Твою кожу. Твоё тепло. Я уже месяц хочу. Кесси открыла рот, чтобы сказать что-то колкое — что-то, что вернёт их в безопасную зону оскорблений и колкостей. Но слова застряли в горле, потому что она тоже хотела. Месяц. Или больше. С первой ночи, когда он пришёл к ней с разбитым лицом и сказал: «Я бы доверил тебе свою спину». Она кивнула — едва заметно, почти неуверенно, что было совсем не в её стиле. А затем медленно, глядя ему прямо в глаза, стянула через голову свой тонкий свитер. Осталась в одном лифчике — кружевном, дорогом, том, который она носила «на случай», но сама себе не признавалась, для какого именно. Свет из окна падал на её плечи, на ключицы, на бледную кожу, покрытую тонкими шрамами от старых перестрелок. Блейн смотрел так, будто видел её впервые. Или будто молился. — Ты прекрасна, — сказал он тихо. — Я знаю, — ответила она с нарочитой дерзостью, но голос дрогнул. — Хватит пялиться. Ляг на спину. Он подчинился — впервые за всё время. Кесси расстегнула его рубашку до конца, обнажая торс: переплетение мышц, старые шрамы, свежие синяки. Повязка белела на правом плече, но он не обращал на неё внимания. Он смотрел только на неё. Она легла рядом — осторожно, чтобы не коснуться раны, но прижалась всем телом. Прохладная кожа к горячей, грудь к груди, дыхание к дыханию. Блейн обхватил её здоровой рукой, притянул ближе, и Кесси уткнулась носом в его шею — туда, где пахло потом, кровью и чем-то мужским, что сводило с ума. — Ты дрожишь, — сказал он. — Холодно, — соврала она, прижимаясь теснее. Его ладонь легла на её спину — там, где она так хотела чувствовать её каждую ночь. — Ты слишком горячий. — Это жар, — он усмехнулся. — От тебя. — Прекрати читать меня, — прошептала она, и в голосе появилось что-то — то, что она никогда не позволяла себе. Уязвимость. — Это подло. — Это любовь, — сказал он так просто, как будто всегда знал. — Тоже подлая штука. Его рука скользнула вверх по её спине, расстегнула застёжку лифчика — одним движением, привычно. Кесси не сопротивлялась. Она сама сбросила его, и когда их груди соприкоснулись — кожа к коже, биение сердца к биению сердца — она выдохнула так, будто несла этот груз годы. — Блейн, — прошептала она. — Я боюсь. — Чего? — Что завтра ты умрёшь. Что это будет последний раз. — Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы — настоящие, не притворные. — Что я проснусь одна. Он не ответил словами. Вместо этого поцеловал её — медленно, глубоко, проводя языком по её губам, раскрывая их, входя внутрь. Его рука легла на её затылок, пальцы запутались в волосах — и он целовал её так, будто хотел передать всё, что не мог сказать. Будто вкладывал в этот поцелуй все свои обещания. Кесси ответила — впервые без яда, без укусов, без колкостей. Она просто растворилась в нём, чувствуя его вкус, его жар, его боль и его нежность, которые переплелись в одно. Когда он перевернул её на спину — накрыв собой, здоровой рукой опираясь о подушку, — Кесси положила ладони ему на грудь. Не останавливая. Просто чувствуя. — Ты ранен, — прошептала она. — Я знаю. — Он поцеловал её шею — там, где бился пульс. Поцеловал ключицу, яремную ямку, грудь — медленно, благоговейно. — Но если я не умру сегодня — я хочу тебя. Всю. Сейчас. Здесь. Кесси выгнулась навстречу, и её пальцы вцепились в его плечи — в то, здоровое, которое могло держать вес. — Тогда не останавливайся, — выдохнула она. — И смотри на меня. Всё время смотри. Он вошёл в неё медленно — так медленно, что Кесси закусила губу до крови, чтобы не закричать. Не от боли — от того, как правильно это было. Как заполненно. Как будто он всегда был внутри неё, как будто они существовали друг для друга до того, как встретились. Блейн двигался размеренно, глубоко, и его глаза не отрывались от её лица. Он видел каждую её эмоцию — страх, боль, наслаждение, любовь — и впитывал их в себя. Кесси водила ладонями по его спине, по мокрой от пота коже, по шрамам, и чувствовала, как его тело откликается на каждое её прикосновение. — Ты моя, — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты слышишь? Моя. Навсегда. — И ты мой, — она качнула бёдрами навстречу, и он зарычал, уткнувшись лбом в её шею, замедляясь, растягивая каждое мгновение. — Не смей умирать, Блейн. Не смей. — Не умру, — пообещал он сквозь зубы. — Теперь точно. Они двигались в такт — и Кесси чувствовала каждую его клетку, каждое биение сердца, которое отдавалось в её груди. Он был горячим, тяжёлым, реальным — и впервые за всю её жизнь она не боялась быть слабой. Потому что он держал её. Потому что даже раненый, даже истекающий кровью, он был её стеной. Когда Кесси кончила — с тихим, сорванным стоном, вцепившись ногтями в его спину, — Блейн последовал за ней, замерев на мгновение и выдохнув её имя, как молитву. Он упал рядом, на здоровый бок, и сразу притянул её к себе — спиной к груди, в ложку. Его рука легла на её живот, пальцы переплелись с её пальцами. Кесси чувствовала, как его сердце бьётся у неё за спиной — ровно, спокойно, сильно. И как её собственное замедляется, подстраиваясь под его ритм. Они не заметили, как повязка снова налилась алым. Как за окном рассвело. Как её часы на тумбочке пробили четыре, потом пять, потом шесть. Было только они — и тишина, в которой слова были не нужны. А потом Кесси лежала на его груди — головой на его здоровом плече, ногой перекинув через его бёдра — и водила пальцем по шву чужой раны. Медленно, почти невесомо. — Ты купишь мне новые простыни, — тихо сказала она. — Эти я выкину. И диван тоже. — Куплю, — его голос гремел где-то над ухом, и она чувствовала, как вибрирует его грудная клетка. — Десять комплектов. И новый диван. С розовыми подушками. — И розовый пластырь с единорогом. Ты обещал. — И пластырь. — Он поцеловал её в макушку. — Я куплю тебе всё, что захочешь. Она помолчала. Провела ладонью по его лицу — по жёсткой щетине, по шраму на скуле, по уголку губ. Взглянула в его глаза — те самые, чёрные, ненасытные — и сказала: — Я люблю тебя. Сказала так, как будто признавалась в убийстве. Тихо, страшно, безоткатно. И это было правдой — её правдой, которую она носила в себе месяцы, боясь произнести вслух. Блейн открыл глаза. Улыбнулся — той редкой улыбкой, которую никто не видел. Той, что была только для неё. — Знаю, стерва. Я тоже. Она шлёпнула его по животу, но беззлобно, скорее для виду. Он перехватил её руку, поднёс к губам и поцеловал каждый палец — по очереди, медленно, будто это был ритуал. — А теперь спи, — сказал он, укрывая её одеялом. — Я посторожу. — Ты ранен, идиот. — А ты устала. Спать. Приказ. Кесси фыркнула, но глаза уже слипались. Она уткнулась носом в его грудь — туда, где билось его сердце, — и прошептала, почти не шевеля губами: — Только потому, что ты мне должен за бинты. И уснула. Быстро, как ребёнок, без сновидений, потому что она была в безопасности. Потому что он был рядом. А Блейн остался смотреть на неё — на её растрёпанные волосы, на приоткрытые губы, на её стервозную, невыносимую, единственную жизнь — и не чувствовал боли. Только жар. Только жар, который действительно лечил. И он знал: всё, что он делал раньше, все выстрелы, все перебежки, все раны — всё это стоило того. Ради этой ночи. Ради того, чтобы держать её в руках и знать, что он жив. По-настоящему жив. Впервые за долгие годы.