Догорая...

***

Учиха Итачи с того самого дня, как узнал о долге шиноби, как впервые осознанно ощутил ответственность за каждое совершенное им действие, всегда старался поступать правильно: так, чтоб по справедливости было, даже если эта самая справедливость во вред собственному благополучию или вразрез личным принципам. Чуть позже он сполна ощутил, что правильно — далеко не всегда значит хорошо, но Итачи попросту не умел жить иначе, потому заплатил слишком высокую цену…

***

Едва пребывая в сознании, Учиха цепляется за тёмные обветшалые стены слабеющими пальцами. Исхудавшие руки скользят по облупившейся краске, глаза застит туманная дымка — шатаясь, Итачи с трудом удерживает вес собственного тела. Мужчина судорожно хватает воздух, чувствуя, как саднящая боль подступает новой волной. Его изношенное тело отзывается мелкой дрожью и лихорадкой: кожу сковывает холодом, но внутри всё будто горит. Ноги предательски подкашиваются — Учиха прислоняется к единственной опоре разгоряченной щекой, но облегчение не приходит. Стена за спиной совсем не поддерживает, напротив: шершавая и стылая, она словно давит. Ему душно и холодно, ему невыносимо… В тщетной попытке сделать глубокий вдох, он давится в клокочущем приступе надрывистого кашля, что вот-вот вывернет наизнанку нукенину все внутренности. Прокля́тая болезнь всё грозится изорвать его лёгкие в клочья. Между рёбрами тягостно давит, щемит, но Итачи продолжает кое-как продвигаться вдоль стены, путаясь в длинных полах плаща. Фирменный элемент одежды Кровавой Луны мучительно тянет вниз — невообразимыми усилиями, ослушными пальцами неуклюже цепляясь за тёмную ткань, мужчина сбрасывает с себя эту ношу. Но едва ли он избавился от неё дольше, чем на миг: это бремя его никогда не отпустит. Плечи у мужчины хлипкие, трепещут при каждом хриплом вздохе — такой тяжести уже ему долго не удержать. Он скользит потерянным взглядом по тусклой, непомерно огромной двадцатиметровой комнатушке. В дальнем углу, как последняя надежда, возвышается низкий столик, где поутру Учиха оставил все свои медикаменты. Нукенин знает, что совсем недолго осталось, но ему лишь бы продержаться до того самого дня. Любым способом. Так будет справедливо. Мужчина неестественно сгибается под натиском мучительной боли, бессознательно хватаясь за грудь. Очертания плывут, двоятся и тлеют-тускнеют перед мутным взором Итачи. Скудное меблирование гостиницы, что слилось в единой какофонии неясных теней, гнетет, как мрачный кошмар: серые стены и мебель, что в блёклом свечении ущербной луны кажется совсем чёрной. Эта смутная атмосфера удивительно точно напоминает Учихе его собственный мир: тот самый, где он властвует над пространством и временем. Прежде, чем сознание окончательно ускользает, в мыслях нукенин с досадой подмечает, что только красного цвета здесь не хватает.  Глухой, скользящий звук пронзает притворную тишину коридоров грязной гостиницы для низших слоёв общества — отбросов без чести, вроде самого Итачи. Его тело безвольно лежит на прогнивших половицах, лихорадочно изгибаясь в конвульсиях. Рассудок возвращается медленно, неохотно, а веки словно налились свинцом: всё никак не позволяют и попробовать приоткрыть глаза. Нукенин пробует осознанно пошевелиться, но боль насквозь пронзает, тут же возвращая его к земле. Надсадный кашель вырывает из измученной груди мужчины невольный стон. В следующий миг Учиха отчаянно хватается за горловину рубашки и давится собственной кровью. Алые струйки расцветают на дрожащих губах и болезненно бледной коже, брызгами разукрашивают в рдеющий старые доски пола. Неосознанно нукенин лишь крепче сжимает тонкие пальцы на хлопковой ткани, отчего одежда бессовестно выдаёт напоказ его нездоро́во выпирающие ребра. В напрасной попытке отдышаться Итачи судорожно обхватывает себя за хрупкие плечи и выгибается. Всё бесполезно, он знает… Затем мужчина вновь заходится совсем нехорошим кашлем: удушливым, хриплым и клокочущим от скопившейся в горле крови. Секундой позже к Учихе приходит острое осознание, что если он прямо сейчас не попытается подняться, то попросту захлебнётся собственной кровью. Ослушное тело всё никак не поддаётся, холодная испарина крупными каплями неприятно скользит по лицу. Шестая попытка — Итачи вяло переворачивается на бок и тяжело дышит. К коже противно липнет вязкая алая лужа. Мужчина кривит уголки губ в подобии горестной усмешки: теперь-то все цвета на своём законном месте, его мир абсолютно полон и выглядит точно так, как он того и заслуживает. Проходит ещё какое-то время, и парень, неведомо откуда черпая силы, приподнимается на колени. Ноги совсем некрепко держат его, он чахло пошатывается, но нерушимо сильно упирается ладонями в груботёсанный щербатый пол. И откуда в умирающем нукенине столько стремления к жизни?.. Сам он предполагает, что у него всё ещё есть цель. Нет, не жизни цель, просто смысл оттягивать своё жалкое существование. Так будет правильно. Итачи уверенно переставляет трясущуюся руку дальше, упорно ползёт к заветному месту, где находится гарант отмученных ещё нескольких суток. За Учихой по пятам красной нитью волочатся кровавые дорожки — символично, ведь на самом деле этот след тянется за его спиной уже непростительно долго. Он цепляется за неровные доски с небывалым неистовством, до багровых подтёков под ногтями, что позже будут надёжно сокрыты под слоем тёмного лака, а вот руки отмыть ему не удастся никогда, но он попытается это спрятать… Напускной лоск безразличия да отчуждённости маска — излюбленный им же комплект. До синеющих кончиков пальцев, до треска одежды под напором шершавых половиц, он всё так же настойчиво движется вперёд. Он должен. Просто обязан. Но дышать так тяжело… Смольные пряди, не туго стянутые резинкой, безвольно падают на плечо, гадко липнут к мокрой коже на ключицах и шее, обвивая, словно удавка — задушить грозятся? Мог бы, так Учиха и сам давно себя задушил, вот только возникла перспектива получше. Хоть при последнем вздохе он должен принести кому-то пользу. Ещё чуть больше метра осталось. Наконец, Итачи с облегчением выдыхает, облокотившись на стену, что кажется ему очень сырой и даже несколько влажной. Мужчина замирает… А холод этот гораздо глубже селится, чем под лопатками или на лишённых чувствительности кончиках пальцев. Сердце его остыло очень давно. Но он так безнадежно сильно хочет согреться… Учиха устало запрокидывает голову и горько щурится. Он всё думает о том, какой же удивительно мерзкой, неправильной оказалась его жизнь. А ведь имел такой потенциал, но вместо блага посеял горе! И теперь, медленно наблюдая, как догорают его дни, он с ликующим упоением жаждет воскликнуть, что справедливость таки восторжествовала. Ну, почти. Его время неумолимо истекает. В какой-то момент физические страдания и моральную дилемму перекрывает здравый рассудок, вынуждая вспомнить мужчину о цели его недавнего путешествия вдоль трухлых половиц. Нукенин тянет руку к медикаментам на столе, неуклюже захватывая целую вереницу разнообразных склянок, упаковок и стерильный шприц. Пальцы вероломно вздрагивает — и бесцветные пилюли беззвучно рассыпаются по перепачканным половицам. Неважно: он, не глядя, сохраняя совершенно безразличный лик, медлительно копошится ладонями по полу, глаз так и не открывая… Целая горсть таблеток, чтоб хоть как-то затормозить необратимый процесс, и всего лишь одна инъекция, чтоб глушить невыносимые боли — верный билет в один конец, но Учиха и не планирует возвращаться. Голубоватое плетиво близко расположенных сосудов существенно упрощает задачу. Игла противно и жёстко скользит сквозь кожу, а дальше Итачи не чувствует ничего. Рассудок словно плавится, пространство вокруг неспешно тает, а после растекается чем-то вязким и дальше тянется вдоль половиц…

***

Зыбкая тьма обволакивает тело мужчины, затягивает да неумолимо тянет на самое дно. Хотя сам Итачи знает, что дна он достиг очень давно, так куда уже ниже? Секундою позже он ощущает, как падает в бездонную пропасть. Его накрывает минутное спокойствие. Чувство невесомости быстро покидает, уступая тягучему удушью и тяжести, что невыносимо давит на кости, отдаёт болью в висках, которая кажется такой эфемерной и посторонней, но Учиха всё ещё падает… Забвение такое скользкое: оно лениво опутывает, кутает замёрзшие плечи мужчины, но вовсе не греет. Вокруг — пустота бренно немая. Воздух слишком густой, чтоб дышать им. Итачи судорожно закатывает глаза. Постепенно пространство кажется ещё более отдалённым и ненастоящим, чем мгновением раньше. Учиха неосознанно сжимает пальцы — муть забытья безвозвратно ускользает сквозь них, уступая чему-то обжигающе светлому. Он боится выйти из тьмы... Удивительное умиротворение неестественно мягко окутывает его уставшее тело. Впервые за долгие годы Итачи просто спокойно и тихо. Учиха с трудом открывает глаза, и первое, что он видит — безмолвное приветствие материнской улыбки. — Наконец-то, ты пришёл в себя… Я так волновалась, — Микото нежно приподымает уголки губ в искренней радости и тыльной стороной ладони ласково-ласково касается лба сына. Она по-матерински нежно поглаживает его по холодной щеке, а лучистое сияние её ладоней приятно обжигает кожу. Итачи невольно вздрагивает: то ли от непривычности касаний этой женщины, то ли от того, что тепло кажется слишком инородным. Да разве он заслужил быть согретым, уж тем более её светом? Сколько же тепла в ней, что она так охотно делится им с таким пропащим мерзавцем, как её собственный сын? Микото Учиха — нежная, любящая, понимающая и заботливая мать, прекрасная жена. Она не умеет иначе. Слишком хороша, чтоб жить долго и счастливо. Сквозь окно у кровати солнце приторно льётся своими назойливыми лучами в и без того светлую комнату, играет переливами в иссиня-тёмных волосах женщины и робко трогает бледные запястья Итачи. Парень устало выдыхает. Не тот он человек, что достоин всего этого света. Он смыкает веки — становится просто нестерпимо. Янтарным свечением луч щекочет доброе лицо матери: Микото легонько жмурится и заправляют несколько прядей за ухо в машинальном жесте. Она кладёт свою согревающую ладонь поверх мёрзлых пальцев сына — он чувствует это слишком остро, словно на коже лёд тает. Слышится лёгкий шум отворяющихся дверей. Затем женщина торопливо оборачивается, зовёт мужа, который, видимо, только что вернулся: — Фугаку, скорее иди сюда: наш сын очнулся! — Её голос такой мелодичный и успокаивающий, а всего две недели назад Итачи показалось, что его звучание почти стёрлось из памяти. Когда уверенная поступь слышится совсем рядом, парень неохотно приоткрывает глаза. Отец сдержанно кивает, подходит к жене из-за спины и любовно обнимает её за плечи. Юноша всматривается в него долго, пытаясь определить то, что с их последней встречи неуловимо изменилось в лице сурового главы клана. Итачи смотрит на него и с изумлением замечает, как жёсткие черты сглаживаются под велением едва заметной улыбки. — Утром Шисуи заходил, просил обязательно передать тебе, как проснёшься, что ждёт, когда ты поправишься. Он хотел тебе какую-то важную новость рассказать, кажется, — мечтательно произносит Микото, а после переводит задумчивый взгляд на мужа, как бы подталкивая тоже что-то добавить, и тот в ответ снова коротко улыбается. — Итачи, ты — гордость всей Конохи и нашего славного клана! Если бы не твой профессионализм, отменные навыки и мудрость командира, эта чрезвычайно ответственная миссия ни за что бы не увенчались успехом. Благодаря тебе теперь все могут спать спокойно: деревне Листа больше ничего не угрожает. Не щадя своей жизни, отважно выполняешь свой долг, как истинный шиноби, как герой… Я безмерно счастлив иметь такого сына, как ты, — Итачи так больно слышать эти слова, ведь он знает, что в реальности всё с явной точностью наоборот. Под рёбрами противно скребётся, мешает ровно дышать, словно ком застыл. — Только, пожалуйста, будь немного осторожнее в следующий раз, — слегка взволнованно просит мать, а в следующий миг она аккуратно прижимает сына в трепетных объятьях.— Мы очень-очень любим тебя, Итачи. Парень чувствует, как жгутся наворачивающиеся слёзы. Ком сжимает горло так, что хочется отчаянно кричать. Тщетно кричать-умолять о прощении, которого он не заслужил и никогда не заслужит. Он поступил справедливо, сделал всё правильно, но хорошо ли? «Правильно» — отнюдь не всегда является чем-то добрым… Но почему Итачи, чёртов Гений клана Учиха, не нашёл другого выхода? Почему не смог и не пробовал повлиять на умы упрямых мятежников? Да он вообще ничего сам не сделал, просто действовал по приказу! А ведь мог… Каждый может привнести свою лепту блага в этот мир. — Простите меня, пожалуйста, — только и может с горечью вымолвить Итачи, и последнее, за что цепляется ускользающий рассудок Учихи — удивлённые лица родителей.

***

Его возвращает в реальность так болезненно, что Итачи, всё ещё пребывая в бесконтрольном полусне, выдыхает в протяжном стоне. Ему не понаслышке знано, что всё имеет в этом мире свою цену. Оплата за краткий миг покоя накрывает с головой, да так, что от странной боли, что звенит где-то на периферии сознания, пресильно сжимает виски. Мужчина так и не распахивает глаза, а его рассудок вновь мутится. Да мутится не только сознание… Учиха едва сдерживает рвотный позыв, давясь густой слюной и непомерно тяжёлым воздухом. Кислород, что словно налит тяжбой и чем-то неуловимо гадким, солёным, нахально заполняет лёгкие, и под этой мерзкой тяжестью мучительно ноют ребра. Его тело, покрытое холодной липкой испариной, бьётся в ознобе. Учихе от самого себя противно до звонка в ушах. Удивительно, насколько слабым он оказался, что поддался мимолётному порыву фальшивого восполнения того дорогого, чего он лишился в одну ночь. Нет, не лишился он, а сам это отнял: бесцеремонно отнял счастье и право на жизнь у непростительно многих людей, так принял бы наказание со смирением вместо того, чтоб в напрасном бреду бежать от себя! Кожа всё ещё хранит эфемерное тепло родительского дома, а сердце — безмятежный уют. Но ум понимает, что это не более, чем дурман, который вскоре отступит. Почему Итачи в самую тёмную ночь его жизни не нашёл другой способ, почему не смог предотвратить?.. Его же, черт возьми, гением нарекли! С губ нукенина срывается сдавленный полукрик отчаяния. А ведь ему было так спокойно в этой поддельной реальности… Итачи с каждым днём всё отчётливее чувствует, как жизнь его тлеет. Как ветхие угольки в давно угасшем пепелище, как последняя спичка в пальцах озябших… От него самого осталось чуть больше, чем горстка пепла. Но это ненадолго… Славный Итачи из Конохи мёртв уже давно. Мир осознанно отдаляется от такого мерзавца, как он. Чем тусклее его взгляд, а зрение хуже, тем ближе конец. Учиха знает это. И сам он убеждён, что определённо точно заслуживает этого. Так почему же нукенин так отчаянно тянется к тёплому свету? Огонёк этот призрачный, безнадёжно слабый и колючий, но всё ещё способный дарить тепло. А разве отступник достоин чего-либо хорошего, пусть даже того незначительного, иллюзорного? Итачи эти мысли пытается приглушить. Как догорающими спичками мёрзнущий в отчаянии жаждет согреться, в тщетной попытке зажигая слабые огоньки один за другим, Итачи лихорадочно пичкает своё изношенное тело наркотиками, чтоб дотянуть до того самого дня. И, противореча всем законам Вселенной, он чувствует тепло и свет, что лелеет не тело — остывшее сердце. Совершенно очевидно, что это бессмысленно, но он вдруг ощущает себя таким человечным и уязвимым, а ещё… живым. Итачи всё ещё не осознает себя здесь и сейчас, и ему кажется, будто эти ощущения вовсе не он испытывает. Нукенин хмурит брови, после наконец вяло веки разжимает, осматриваясь из-под тени длинных ресниц и мутной завесы. Взгляд всё никак не фокусируется, только судорожно трепещут непомерно расширенные зрачки в тусклой радужке. Когда реальность всё крепче впивается в горло, награждая новыми страданиями, мужчина сполна осознает, как сильно у него ломит все кости. То ли побочный эффект от "лечения", то ли новый симптом… Но про себя Учиха отмечает, что болезненные ощущения нынче терпимы, как сквозь всепоглощающий туман, совсем не сравнимы с теми, что накрывали во время приступов до приёма наркотиков. Значит, оправдано. Впервые за долгое время, пусть и мимолётно, мужчина испытал то ли умиротворения, то ли… счастья? Итачи утомлённо опускает руки, рассматривая собственные хрупкие запястья и вздутые синюшные вены. Есть ли у него право вновь попытаться согреться? Уста подрагивают в горькой усмешке — терять всё равно нечего. Раскалённым железом вяло растекается по сосудам новая доза...

***

Темнота вокруг больше не кажется противно липкой. Напротив, тусклая дымка дарит странную, такую непривычную расслабленность. Тело вдруг кажется таким чужим и лёгким… Перед глазами вспышками расцветает замысловатый орнамент алых пятен. Лишь бы провалиться поглубже и забыться подольше, так ему не нужно будет осознавать каждый момент его паскудной жизни мерзкого убийцы. А ещё ему слишком холодно, чтоб стоять — нет, чтоб хоть как-то держаться на твёрдой земле. Признаёт — он ведь и правда чёртов эгоист, который бессовестно жаждет ещё раз коснуться того запретно чистого света. Да кем он себя возомнил, когда вдруг счёл, что право имеет марать своими сплошь перепачканными кровью руками, омрачать лишь своим присутствием, эти светлые грёзы?! Нет, он и правда считает себя недостойным, но сил не хватает держаться. Слабак — сдался пред собственной уязвимостью… — Итачи, что тебе снилось? — Учиху встречает приветливый блеск добрых карих глазёнок. Искренний заливистый смех… Изуми — до наивного милая девушка, что беспечно носила ту самую про́клятую фамилию. — Мне виделись алые ликорисы... Щебетание птиц и серебро-перезвон ручейка ткут картину действительности здесь. Ему безмятежно. Итачи с любопытством разглядывает эту картину — перед ним расстилаются розовые пустоши цветущего сада сакуры. Он лежит у раскидистой вишни, на зелёном бархате трав, а рядом с ним в доброте сияет личико этой славной девчушки. Изуми опускается на колени, нависая над парнем, и заглядывает ему прямо в глаза — мутные, чёрные-чёрные, как самая глубокая бездна. И взгляд её так проницателен, словно смотрит она прямо в самую душу. Стерпеть тяжело — неумолимо кажется, что девушка всё знает и помнит. Нет, нукенин не станет прощенья просить — ему этого блага никогда не заслужить. Изуми кротко улыбается, приклоняется ближе. Итачи умиляется её мягкими чертами: лицо её так близко, что он ощущает обжигающее дыхание девушки. Крохотная родинка под левым глазом и длинные-длинные шоколадные волосы, что устилают её плечи, ниспадают мужчине на грудь — это точно она, Изуми Учиха. В своей красоте девушка так естественна и хороша, что он и представить не может, будто бы она могла выглядеть иначе… Могла бы выглядеть, если бы дожила до второго десятка; если бы он не отнял у неё это право. Нукенин с досадой хмурится, сводит брови скорбно. Неожиданно тёплые девичьи губы чутко касаются его собственных, накрывают в нежнейшем поцелуе. Изуми робко льнёт к парню, правой рукой почти невесомо поглаживает его ключицы и грудь, а пальцами левой легонько проводит вдоль прядей длинных чёрных волос. Итачи всё старается убедить себя, в мыслях твердит, что он слишком испорчен для этой сияющей добродетелью девушки. Он снова сдаётся… Не сразу, Учиха трепетно отвечает и подаётся вперёд, ласково обнимая Изуми за плечи. Всё происходит так невинно и скромно, но отчего-то чувства отзываются в них слишком ярко. Их сердца колотятся так ошалело, но в унисон, будто ничего более правильного и существовать не может. Изуми сияет и делится охотно этим светом с возлюбленным. И почему только бывший Гений клана Учиха этого раньше не замечал?.. Он проводит по её тёплой щеке тыльной стороной ладони — согревает до нежного трепета. Тонкими пальцами очерчивает её подбородок и маленькую родинку —  будоражит, словно оживляя давно умершие в нём чувства. Мужчина снова увлекает её в поцелуй — без доли вожделения, даже как-то печально и совсем по-юношески несмело. Ками-сама, кому только в голову похотливая мысль могла прийти, глядя на этого чистого ангела?! Упоённо и чувственно, Итачи в последний раз дотрагивается её податливых губ, заглядывает в глаза… Она смотрит на него с такой беззаветной любовью, отчего сердце мужчины пребольно сжимается. Как он посмел предать эти безмерно преданные, полные искренности глаза?! Тяжёлый вздох — и Учиха молча подымается на ноги, отворачивается и прячет лицо. А кареглазая наивно клонится за ним. Ветер крепчает, отчего розовые лепестки диковинных вишен в воздухе изнеженно пляшут вокруг пары. Не устоит Итачи и на этот раз — уж слишком изношено его тело, чувства всё чаще верх берут. Мужчина прижимается к Изуми, как безутешный, и тихо шепчет, что совсем скоро вернётся, только уже навсегда. Девушка же со всей своей нежностью припадает к его груди. Она ласково гладит его уставшую спину и плечи, он касается её шелковистых волос. Итачи носом утыкается в тёмную макушку девушки, самозабвенно вдыхая её пряный запах и бесконечно чистую любовь. — Тот, кто уходит любим, не чувствует боли, — она утешает, молвит с неимоверным упование в голосе, но совсем тихо, будто самую сокровенную тайну. — Изуми... — в ответ он только хрипло произносит её имя, вкладывая в него всю свою боль и незримый вопрос. — Мне было легко: я улыбалась в тот миг, ты же помнишь. — Я обязательно приду к тебе, Изуми, умоляю, подожди ещё совсем немного, — Учиха проговаривает крамольно, словно заветную мантру. Две секунды — и он уже совсем ничего не чувствует, только холод на кончиках пальцев. А единственная, такая нежная платоническая любовь всей его жизни, неумолимо тает в его же ладонях — уже во второй раз так.

***

Сознание возвращается неохотно. Следом приходит осознание: это не покой, а худшее из наказаний. А ведь он заслужил все эти страдания — именно так видится самому Учихе… Итачи лежит разбитым на полу, разомкнутыми устами рвано хватая каждый глоток кислорода, как последний. Мышцы неестественно дрожат, холод мерзко кроет всё тело, а рвотные позывы становятся едва сдерживаемы. Он слабо простирает руку перед глазами, с трудом концентрируя мутное зрение. Сквозь матовую пелену мужчина разглядывает собственные пальцы: кончики непроизвольно трепещут от покалываний, и это — единственное ощущение, что он нынче способен чувствовать. Ладони кажутся такими чужими, неестественными, будто совсем не Учихе принадлежат. Ах, если бы только и правда были они чужими, если бы не его руки безжалостно отняли сотни жизней... Итачи убивал не только в ту роковую ночь. Оправдывает ли цель средства её достижения в его случае? Была ли полезна информация от шпионажа в Акацуки, на долго ли ему удалось сдержать преступную организацию от вторжения в так дорогую его сердцу Коноху?.. Если польза и есть, то вряд ли она способна перекрыть все те убытки, что сам же Учиха и причинил. Неравноценно. Нет, определённо точно никогда не искупить ему свои грехи. Благо для родной деревни Скрытого Листа, но столько горя ни в чём не повинным жителям иных селений — всё же паршивый самолюб этот Гений клана Учиха. Будучи осведомлённым о том, какие разрушения и страдания своей идеей Акацуки могут принести миру, почему не уничтожил последователей Красной Луны? По одному, всех сразу — без разницы… Даже ценой собственной жизни, почему хоть не попытался? Да не имеет никакой цены его жалкая жизнь, он давно её безвозвратно утратила! Итачи виновен, заслуживает кары — он сам так постановил. А меру наказания он тоже сам себе выбирает, потому жаждет тех пыток, что страшнее любого из его Цукуёми — пусть помнит, чего лишил себя сам. По накатанной прямой, с третьего раза всё замыкается в круг.

***

Небо такое ясное, что слепит своей непорочной голубизной. Вокруг невесомо царит безмятежность, словно ею пронизан сам воздух. Селение, Скрытое в Листве, — такое родное место по-прежнему греет душу. После всего-то, что Учиха совершил? Он боится пошевелиться, только наблюдает. Знакомые и простые прохожие уветливо кивают ему, легко улыбаются… Итачи беззазорно устремляет свой взор в безмерную чистоту выси. Солнце любезно дарит лучистое тепло, как новую жизнь вдыхает. За спиной — родимая катана, такая чистая да лёгкая (а ведь после той ночи он в руки не брал её никогда) и мон гордого клана, на груди — жилет капитана АНБУ, а за плечами ответственность за каждую, непомерно важную, человеческую жизнь. Странное понимание озаряет, как света луч в непогоду: Коноха наконец заслуженно процветает, а Учиха Итачи — первый чин от Хокаге. Нет ни войн, ни бед и страданий, никто не погиб. Да как Итачи только мог допустить иной исход, хотя бы в теории? По-другому и быть не должно, в его же руки вверена сила, и ей положено созидать, никак иначе. По противоположную сторону улочки в приветствие радостно машет его лучший друг и боевой товарищ, Шисуи. Тот подбегает ближе, что-то восторженно повествует, переживаниями да новостями делится, но Учиха не слышит ни слова. То ли мысли другим заняты, то ли он просто до сих пор не может прийти в себя. Он встряхивает головой, словно наваждение пробует прогнать. Парень оборачивается — на главной площади ему памятник возвели: люди благодарны? Поддельный сон видится Учихе таким реалистичным, что на какую-то секунду он даже верит в происходящее вокруг, а всё то, что творилось с ним в реальности, кажется ему чудовищным кошмаром. Ну, когда же он наконец опомнится? Приторная утопия всё же колет глаз заядлому скептику-реалисту — так не бывает. Если бы всё было по-настоящему так, — а такого бы никогда не было, ибо рано или поздно беды обязательно сыщут край, где всё размеренно благополучно, ведь это, наверно, и есть баланс —, то вся история мира пошла бы иначе. Абсурд… Небо темнеет, сгущаются тучи над солнцем. Всё с грохотом рушится, обрывается, как только Итачи в мыслях произносит последнее суждение. Очевидно было, что подделка: и как только Учиха, искуснейший иллюзионист, повёлся на неё? Он дорогою ценой подарил Конохе покой или просто отсрочил неизбежное? Если второе, то всё напрасно, как и его существование. Мужчина закрывает глаза, не видя, но чувствуя, как приторный мир вокруг растворяется, а сам Итачи тонет в нём. Мрак и холод теперь не плетутся с бывалой жадностью к рукам, ведь они уже давно слились с ним в одно целое. Чуть позже саднящий мороз безжалостно покрывает кожу сотней мурашек, сдавливает горло. Учиха шумно вдыхает, резко распахнув глаза — он снова среди обломков суровой реальности. От этого понимания становится противно и пусто в душе. Он снова наедине сам с собой и собственной тенью. Итачи отчаянно хочет сбежать, притом сполна наказав себя в новом приходе бреда. Руки ослушны, но с четвёртого раза поддаются наизусть заученным манипуляциям. Сквозь собственные пальцы он видит, как остатки жизни ещё быстрее меркнут, тухнут один за другим — ничтожное видение. Он всего лишь человек, что волей случая стал заложником системы, орудием безжалостного, но неимоверно точно отлаженного механизма; он — шиноби. Хриплый выдох — его прощание с реальностью ещё на один раз.

***

Шаг — вокруг темно. Деревянные половицы встречают знакомым скрипом. Итачи несколько раз моргает, и видимость постепенно возвращается. Тонкая шёлка от приоткрытой сёдзи робко пропускает багровый свет, что плавно растекается красками заката по пустому коридору. Золотистые тени беззаботно плещутся в алом, а последние лучи тонущего солнца по-предательски жгут в спину. Учиха не в силах пошевелиться. Сердце досадно сжимается да пропускает удар от тягостных ассоциаций, что всплывают перед глазами против воли. — Ты дома, братец! Я целый день тебя ждал! — радостный возглас привлекает внимание парня, вытягивает из горьких воспоминаний. Неуклюжий топот по лестнице извещает о скорой встрече. — Почему опять так долго, Итачи? — Саске останавливается на последней ступеньке и обиженно дует губы. Ребячий взгляд крупных тёмных глазёнок удивительно проницателен для ребёнка, но это всё ещё его любимый младший братец, и это понимание будоражит в старшем Учихе странные тёплые чувства, которые были так давно намеренно заперты им же в самой глубине его души. В ожидании ответа младший смотрит на Итачи с ребячески невинной простодушностью. От этого так не хочется обманывать, но он и так заврался по самое горло, так что от очередной лжи хуже не станет — Итачи уже на дне. — Извини, братец, я был на очень ответственной и сложной миссии. — А без тебя бы они не справились? — с таким наивно искренним непониманием спрашивает мальчик, что мужчине становится стыдно. — Нет, конечно! Я ведь капитан, отвечаю за всех, да и мои умения всегда полезны. От этого задания зависело благополучие всех жителей Конохи, — он опускает взгляд и тяжело вздыхает. — Ты ведь делаешь это, чтоб защитить нашу деревню, маму с папой и меня? — Саске несмело подходит ближе и заглядывает брату в лицо. — Да, — плечи предательски вздрагивают, но голос держится стойко. Учиха — профессиональный лжец и притворщик. — А ты никогда не перестанешь защищать нас, ты ведь не бросишь меня, Итачи? — он ощущает на запястье согревающее касание маленьких пальчиков. — Никогда. Обещаю, — парень до боли закусывает дрожащие губы, натяжно кривится в подобии улыбки. — Нии-сан, я хочу быть, как ты! — малыш Саске по-детски доверчиво бросается к нему в объятья. Мальчишка утыкается лицом ниже груди, горячо дышит, крепко-крепко цепляясь за рубашку старшего брата, словно отпускать боится. — Не надо, Саске… — Итачи нехотя отстраняется от младшего братца, трепая того по взъерошенным волосам, и печально усмехается. Так горько в груди, что горло давит, дышать становится трудно — то ли от собственного лицемерия, то ли от того, что он и правда до последнего хотел сдержать это обещание. — Почему же, нии-сан?! — в изумление восклицает Саске. Брат его отворачивается, долго молчит и только гулко дышит. — Я хочу, чтоб ты стал самостоятельной личностью. Конечно, ты можешь равняться на мои успехи, но просто будь самим собой. Пусть ничто и никто никогда не овладеет твоей жизнью или умом, это принадлежит только тебе. — Но ты же идеальный! — Нет ничего идеального в нашем мире, да и сам мир вокруг никогда не будет без изъянов. Это есть нерушимый закон, который определяет равновесие между светом и тьмой. А сама жизнь вовсе не состоит исключительно из черного и белого. На самом деле вокруг слишком много серого, ты просто ещё слишком мал, чтоб это разглядеть. — Что бы с нашим миром не случилось, ты для меня всегда будешь самым лучшим. Я люблю тебя, нии-сан, — Саске осторожно обвивает брата за шею ручками, добродушно прижимается к нему со спины. — Я тоже, — мужчина кладёт свои холодные ладони поверх объятий и опускает глаза. — Итачи, я буду старательно тренироваться и учиться, и обязательно стану лучше всех, чтоб ты мной гордился! И папа тоже чтоб обратил на меня внимание, — продолжает восторженный лепет маленький отото, отчего Итачи становится невыносимо горько. — Я в тебя верю. Знаю, что у тебя обязательно всё получится, — Итачи улыбается только уголками губ, уже по-настоящему, затем в привычном жесте двумя пальцами щёлкает меньшего брата по лбу. Тот забавно улыбается и потирает место лёгкого ушиба. — Пообещай, что всегда будешь рядом и будешь помогать мне, — просит он. Итачи с грустью отводит глаза: если бы только мог… Мужчина устало вздыхает и прикрывает веки всего на миг — он всё ещё хочет запомнить младшего братца таким беззаботно лучезарным. Итачи не ответит… В воздухе зависает тишина, но он просто рад, хоть не по-настоящему, но быть здесь, со своим глупеньким младшим братцем, которого так беззаветно любит. Его влажные ресницы дрожат... Постепенно очертания плывут, сливаются в тусклые пятна, тепло замещается знобящей пустотой. Учиха бессознательно тянет руки к меркнущему свету. Всё тщетно — его личная тьма слишком глубока. И он снова тонет, совсем не пытаясь плыть. Сквозь ослабевшие пальцы ускользают последние капли сознания, Итачи сжимает руки, а под ними опять ничего. Мутная дымка оплетает всё тело и желание перевести дыхание кажется чем-то непостижимо сложным. Душная тишина давит всё настойчивее, но после сменяется шёпотом. Умоляющий, надломленный, что пробирает до костей. Становится совсем невыносимо, ведь сотни этих голосов, что сплетаются в зловещую какофонию, все до единого знакомы ему — он помнит лицо каждой собственной жертвы. Будучи уже не в силах терпеть, Учиха лихорадочно хватается за волосы и отчаянно стонет. Но в душе у парня странное чувство внутреннего удовлетворения, ведь он заслужил эти страдания, так пусть же торжествует справедливость! Полное забвение накрывает слишком долго: от кончиков пальцев обволакивает, призрачными нитями тянется к плечам и выше… Когда Итачи открывает глаза, реальность кажется ещё более блеклой, чем ранее. Мужчина неохотно поворачивается на бок, ощущая цену "тепла" каждой клеткой. Тело, как ватное, отказывается повиноваться, подавая признаки жизни только мелкими судорогами. Мертвенно бледный, он лежит на полу в вязкой луже и рвано дышит — с каждым вздохом это даётся ему всё тяжелее. Вокруг только грязь и гнетущая атмосфера уделанной гостиницы. У мужчины веки трепещут, но нездоровый блеск затуманенных глаз всё равно не скрыть. Его чёрные волосы спутаны да противно липнут к шее и впалым скулам, искусанным устам. Корка крови, собравшаяся в уголках губ, гадко солонит во рту, отчего его ещё пуще мучает жажда. Учихе омерзительно от самого себя — когда он успел так низко пасть?.. Какая ирония: лучший мастер гендзюцу попался на иллюзорную уловку какого-то наркотика! Итачи знает — нет, верит, что сможет продержаться ещё какое-то время, пока болезнь не изъест его до самых костей. Единственное, что он ещё может хорошего за свою ничтожную жизнь успеть, так это отдать её в руки праведному гневу собственного брата. Пусть Саске совершит свою месть, пусть после будет спать спокойно да полной грудью вдыхать. Глупый младший братец теперь не будет прославлен героем, что одолел опасного преступника, ведь он выбрал неправильную сторону. А Итачи в этом винит лишь себя — почему не направил, зачем только про ненависть неустанно твердил?.. Теперь, помимо безвозвратно изломанной психики младшего Учихи, на нём и все остальные грехи брата; вся кровь, пролитая на пути отмщения Саске, ложится на руки Итачи. Куда уже алее, куда бремя ещё тяжелее? Путь нукенина, лишённого чести, должен оборваться именно так: недостойно истинного шиноби, от заслуженной болезни и руки любимого брата; он умрёт, падая лицом в грязь и кровь, — так будет правильно и хорошо. Итачи Учиха всегда поступал так, как правильно.