~•~
19 ноября 2020 г., 19:01
Примечания:
♪ «Химия» — Моя Мишель
Я не уродливый, я точно это знаю. Из интервью Дэвида Бекхэма
Они встречаются на парадной лестнице пятизвёздочного отеля «Каринтия». Классический викторианский стиль, белые лацканы швейцаров, сверкающие люстры, кожаные кресла, тридцать пять шагов от Трафальгар сквер: всё цветёт и пышет незнакомым, чужеродным богатством. И среди всего этого Дима чувствует себя некомфортно, так, словно его заставили пробежаться по коридору в неглиже. Каждый считает своим долгом пройтись взглядом-ценником по его часам, чёрной футболке, штанам с цепочкой, купленных на распродаже в Москве, и раздражающе цокнуть языком. Кто-то даже отважился похвалить Диму за подобный андеграунд, поставив в пример Цукерберга с его неизменным луком бомжа, что отнюдь не внушало какой-либо уверенности в себе. Он оказался здесь случайно. Удалось выиграть билет на матч, проходящий вблизи Лондона, и Дима недолго думал, собирая чемоданы. Его не смущало ни количество часов, которые планировалось провести в плену самолёта пиздец-аэролайнс, ни ломаный английский, выученный исключительно на сериале «Шерлок». Дима ведь всё схватывает на лету, если ему это интересно. А когда он встречается с ним, интерес прямо-таки возгорается ярким пламенем на потерявшем было славу пепелище. Он идёт на ланч из своего номера, когда Дэвид Бекхэм пролетает мимо и задевает его плечом — типичная английская история. Дима оборачивается, чтобы одарить незадачливого англичанина парочкой нелицеприятных русских терминов, но не может издать ни звука. Или может. — Ебать. Бекхэм хмурится (своими прекрасными бекхэмовскими бровями), виновато улыбается, ляпает что-то вроде: «Excuse me, I'm really sorry…», но Дима его не слушает. Внутри у него играет пластинка Нины Симон, нагнетает Агилера и умирает от отчаяния Адель. Миллионы звёзд падают к его ногам и разбиваются, ослепляя ярким блеском небесных светил, а он стоит как баклан и не дышит. Дэвид, привычный к фанатским восхищениям, воспринял бы это как данность, если бы незнакомец хоть капельку походил на поклонника. Несмотря на то, что у них подозрительно похожий стиль бороды, этот русский— точно русский — выглядит как спонсор его последней футбольной команды, а не как человек, просящий автограф. Стоит, смотрит на него серьезно, без доли лишней эмоции — сейчас он больше похож на англичанина, чем сам Дэвид. Наконец, Дима овладевает своим телом в полной мере, чтобы благосклонно усмехнуться и кивнуть. Дэвид уходит. Происшествие не занимает даже десяти секунд, но в памяти растягивается в полнометражный слоубёрн. Где-то с этого момента Дима начинает думать о дополнительных курсах английского. И, быть может, о серьезном обновлении гардероба. О, Дэвид! Прелестен, как солнце в алмазном небе, и настолько же удручающе гетеросексуален. Мироздание держится на красивых людях, которые ещё не осознали, не поняли, не почувствовали. Словно бутоны тюльпанов, они источают тонкий цветочный аромат, но остаются закрыты для других — это, безусловно, расстраивает. Однако Диме известно, что за столь капризными растениями нужен особенный уход. Позже они встречаются снова, на банкете по поводу дня рождения высокопоставленного лица. Дима примазывается к празднеству в середине и делает вид, что наслаждается шампанским, а сам зорко следит за входящими и уходящими людьми. Замечает его после долгого ожидания, и внутри всё трепещет, горит, что только не делает. Правда. Чисто по факту: он объективно красив. Это белая мужская зависть к более успешному человеку, а не то что все там подумали. Но его походка… Дэвид здоровается со всеми, кто подходит к нему, улыбается (во все свои тридцать два изумительных — уж поверьте бывшему стоматологу — бекхэмовских зуба) особенной улыбкой. Краем глаза замечает Диму, стоящего в отдалении от всех, и они кивают друг другу, как старые знакомые. Дэвид, приняв положенное шампанское, неожиданно меняет направление, приближаясь к Диме. Вот что ему делать? Стоять смирно и ждать смерти? Пойти на опережение и запустить в него яйцом пашот? Все говорят, как вести себя, когда ты проиграл, и хоть бы кто сказал, как вести себя, когда ты выигрываешь мечту в лотерее. А Дэвид становится рядом, копируя позу Димы. — Вы ведь не здешний, — по-английски без приветствий говорит Дэвид. Голос (восхитительный бекхэмовский баритон) вполне соответствует блистательной внешности и окутывает Диму дымкой туманного Альбиона. — Для международного отеля это нонсенс? — говорит Дима, стараясь ставить язык на альвеолы, как учили с самого детства. Английский для извращенцев, однозначно. С англичанами можно только молчать, трахаться и фанатеть по Кэмбербэтчу, не более. Дэвид издает смешок: — Я не об этом. В горле резко пересыхает. Дима неожиданно решает, что шампанское — лучший напиток на свете, и выпивает три больших глотка, прежде чем ответить: — Мне просто повезло. — И продолжает вести, мой футбольный ангел. Сколь долго я чувствовал себя на высоте, и сколь быстро ты спустил меня на землю? — Интересно, — тянет Дэвид. Interesting. In-te-re-sting. Каждая буква переливается перламутром и падает на Диму маленькими аккуратными жемчужинками. Внутренние пощёчины не помогают. Честное слово, суровый мужик из Воронежа, половина «ПозиКос», одна четвёртая «Импровизации», две трети чайных ложки соды в пироге российского шоу-биза, а коленочки подкашиваются, когда его любовь поправляет свои роскошные бекхэмовские волосы цвета ебучей золотой пшеницы. Сколько таких он положил в атлас белых простыней? Много. Безупречно красивых людей однажды пересчитают по пальцам,***
Скользя руками по чужой одежде в поисках пуговиц, ширинок и скрытых замочков, Дима по неосторожности ударяется затылком о стену. Спешные горячие поцелуи появляются на коже словно для приличия, но каждый оставляет заметный ожоговый след. Всего-то сводил человека в забегаловку, а восторга — вагон и маленькая тележка из Теско. Если бы всех любовников можно было бы очаровать бомжарским бюджетом, мир не знал бы невзаимности. Страшно касаться давней фантазии, увенчанной разнообразными татуировками от изящных запястий до изумительных плеч, поэтому Дима больше принимает, чем даёт — словно вратарь, защищающий ворота во время умелого пенальти. На секунду осмелившись, берёт Дэвида за подбородок, насильно поворачивает его голову в сторону и проводит языком по шее, пробуя мечту на вкус. Сладкая, как рафаэлка. Из-за аккуратной щетины кажется, что он насилует самого себя: странно-приятные ощущения приводят тело в зажигательный тонус, но убавляют уверенность на минимум. Трудно не растечься кляксой в такой щепетильной ситуации, когда трахаешься с предметом своих воздыханий и излияний, с тем, на чьи матчи дрочил последние лет пять. Благо, хладнокровный греко-русский еблет позволяет изображать всё что угодно, кроме неловкости. Дима крутит барабан и выбирает равнодушие. Но вот пальцы Дэвида сжимают его бёдра, и вот помутнение рассудка, и вот он уже на седьмом небе спешит до восьмого, чтобы затем взорваться в бесконечном вакууме тёмного космоса — так зарождаются лучшие из Галактик. Они падают на постель, и их губы находят друг друга. В темноте души расцветают ласковые пионы, белые розы и две хризантемки — на случай, если Дима откинется от переизбытка чувств. Неэротично спущенные брюки компенсируются сексуальным атлетическим движением, с которым Дэвид переворачивается и нависает сверху, заполняя собой пространство внутри и извне. Приглушённый свет единственной лампочки создаёт вокруг его головы ореол святости — Дима сдавленно ржёт, когда в сознании раздаётся помпезная органная музыка, за что получает лёгкий предупреждающий шлепок по мягкому месту. Драться вздумал? С Димой нельзя себе такого позволять, даже если ты Дэвид Бекхэм и стократно охуенен, как утро без будильника. Он приподнимается на локтях в намерении злобно кусаться, но не успевает открыть и рта— мышцы сокращаются, когда Дэвид медленно входит, а всё остальное расслабляется, выдыхает, теряя всякий смысл. Пусто. В мыслях замечательно просторно для отстранённых бессвязных лепетаний, а весь английский вокабуляр сокращается до короткого неслышного «yes». Бывает секс, когда хочется поскорее достигнуть трёхсекундного оргазма и пойти в душ, а бывает секс с Дэвидом Бекхэмом, когда удовольствие доставляет каждая плавная волнообразная минутка, когда возбуждают собственные рваные междометия и русские сквернословия. Губы тоскливо покалывает, и Дима, обнимая мужчину за шею, лезет целоваться: долго, с чувством, но неглубоко, чтобы не отвлекать их обоих от размеренного движения. Так, занимаясь мимолётной любовью, он лениво размышляет о бытии. О том, что необходимо верить в себя, достигать поставленных целей и без промедления идти к следующим. Интересно, кого он полюбит потом, когда кончит на постель с протяжным: «Бля-я, реально»? Кто знает, кто знает…***
Утро погожее. Дима заказывает в номер ананасовый сок и немного шоколадных булочек. Вот тогда, сидя на застеклённом балкончике, пока Дэвид мирно сопит, он познаёт вкус богатства: духовного и материального. Откидывает голову на кресло и смотрит на заснеженную Англию свысока: приехал два дня назад, а уже успел вникнуть в суть главной достопримечательности, исследовать все её грани. Его не покидает ощущение слабости в ногах, его покачивает, словно в колыбели, его несёт в открытое море нежной неги. Его, в конце концов, отымел местный футбол — как теперь русским мужикам в глаза смотреть? Вероятно, с достоинством. Сзади слышится шевеление. Дима не оборачивается, предпочитая отдаться приятному моменту целиком. Невидимые тихие звуки — до мурашек в дофамин. Дэвид открывает стеклянные двери и входит на балкон. Попутно он надевает футболку, скрывая под ней своё прекрасное бекхэмовское тело, и это колет Диму булавочкой разочарования прямо в сердечко. На лице мужчины скупая английская рассеянность. Он садится рядом, приветственно улыбается и почему-то скромно тупит взор. Дима подпирает щеки руками, смотрит большими глазами и пытается не замечать всех воображаемых птичек, что летают вокруг него, влюбленного, как в мультиках. — Что случилось? — зефирно-мягко произносит он. Его топорный английский начинает из деревянного «Вот зе фак, ебло?» превращаться в игривый воздушный «Уот хэппэнт, май диа?» с лёгким таким, интимным придыханием. Правду говорят, главное в изучении любого языка— это мотивация и прелюдия. Дэвид мнётся, но потом открывает рот и высыпает слова: — У меня никогда не было с мужчиной. Дима диагностирует у себя инфаркт, обострённый на фоне хронического ахуя. Безусловно, он знал, что Дэвид больше по девочкам (читал эти ваши бестолковые интервью в журнале «Все звёзды», вырывал плакаты с One Direction на обратной стороне и носил в сумке), но чтобы настолько? Приходится вспоминать, что не у всех такая широкая градация ориентационного цвета, что для Дэвида это, возможно, шок: обнаружить движ в штанах из-за представителя непрекрасного пола. А потом другая мысль заслоняет предыдущую: он у него первый? Второй инфаркт тут как тут. Дима переносит приступ с каменным лицом— все булыжники Стоунхенджа сосут по сравнению с ним. Затем он делает глубочайший вдох и выдох, чтобы умиротворённо улыбнуться: — И как оно? — Как контрацептивы от Луи Виттон. — Бессмысленно? — хмурится Дима, успевая расстроиться до чёртиков. — Необычно. Батюшки, его зайчик шутит! Дима думал, что не мог втрескаться сильнее, но сейчас он готов отдать яблоко Афродите, пережить любой «троян» и убежать со своей драгоценностью под надрыв Ваенги. Но он этого не сделает. Любовь бога с человеком обычно заканчивается пизделовками в Пантеоне, так что, ради всеобщего благополучия, все должны оставаться на своём месте: Дима на земле, Дэвид — во влажных счастливых воспоминаниях. Красиво он вошёл в его грешную***
В аэропорту его принимает Арсений с издевательской табличкой «Ищу древних греков» — по крайней мере три иностранца южной наружности подходят к нему, чтобы уточнить детали. Мыслями Дима всё ещё в объединённом королевстве сбывшихся желаний, так что друга приветствует рассеянно и просит помолчать пять минуточек, чтобы снова восполниться русским духом. Они выходят из здания и под родные маты таксистов идут к машине Арсения, чтобы сразу же отправиться на моторы. Дима слишком долго впитывает отечественную уныль, подозрительно светит во все стороны— ослеплённые прохожие, бурча, поспешно отворачиваются. Ровно через триста секунд Арсений, пристёгивая ремень безопасности, спрашивает: — Как матч? Какой матч? Ах, тот матч. Который они проебали. В прямом смысле. О, это были прекрасные три дня, но в следующую английскую поездку надо будет выбраться хотя бы куда-нибудь, кроме соседних к отелю ресторанчиков и аптек. С Дэвидом они расстались на доброй ноте, но поклялись друг друга больше не встречать — тем пикантнее будет их следующее свидание. А Дима не сомневается, что оно будет. — Арсе-ений, — сладко протягивает Дима, — он прекрасен. Просто прекрасен. Он улыбается улыбкой-конфеткой, но Арсений не отвечает ему тем же теплом. Соображая на сотню шагов вперёд, он догоняет до скрытого смысла фразы быстрее, чем Дима моргает, и нарочито трагично произносит: — Прекраснее, чем я? Дима режется об его голос. Вроде шутка, а вроде упрёк — красивые всегда ревнивы, даже если объект ревности им совершенно неинтересен. Дима смотрит на него насмешливо, но Арсений не сдаётся и гнёт свою прямую линию. — Да, — серьезно говорит Дима. Арсений выгибает бровь. — Но ты роднее. Дима живо представляет, как его слова проходятся по выступающим позвонкам, огибают белую спину и устремляются в сердце. У красивых оно точно валентинка, та же форма и вишневый цвет. Дима врач, он знает. Арсений благосклонно усмехается: — Ладно, подлизался. Нет, но это был бы интересный вечер. Жаль, что так нельзя. А впрочем?..
