а я просто жёлтая иволга

“ты думал, что я человек, а я просто жёлтая иволга; глазастый детеныш сайгака; жук, которого ты боишься встретить в траве; сердце из гипса; зелёная веточка лавра„ дзёси икита

Джерард помнил. Два шарика из биопласта около брови. Злые ободранные руки, неправильно собирающие кубик Рубика. Джинсы с вывернутыми карманами. Снег, не тающий в холодных волосах. Куртку, небрежно наброшенную на яркий свитер. Голос. О, этот тихий несчастливый голос, по ночам достающий исподтишка. Они познакомились в ночь, когда во всеми забытом агнце разгорался апокалипсис. В 12:01 a.m. Джерард сидел на качели в неудобном толстом пуховике и вкручивал в щёку крышку из-под газировки. Бинт с запястья опять сполз и промок. Неприятно, но так легче отскребать его от месива на руке. Джерард прошёлся шершавым уголком крышки по переносице и затолкал бинт поглубже в рукав пуховика. Поёжился. А потом вздрогнул, когда услышал пластмассовый щёлк-щёлк совсем рядом, на другой качели. Это всего лишь какой-то мальчик в классной куртке, что накинута на плечи. В его руках разваливалась цветастая головоломка — так сильно и ошибочно он её крутил. Аж выбешивал до тошноты. Мальчик сердито вертел грани и казался неплохим другом. Для кого-то. Наверное. Джерард положил крышку в рот, вдавил, пытаясь разлохматить язык и превратить его в субпродукт, но вовремя остановился. Покосился в сторону. Поправил шарф в полоску, выскочивший из-под капюшона. — Как ты смог так бесшумно сесть? — спросил он и растрепал волосы, чтобы спрятать подбитое лицо. Привычка. — Обычно цепи скрипят. Мальчик в классной куртке будто бы и ждал этого. Он торопливо повернулся, почесал пирсинг в брови и наклонил голову вбок. Скомканно улыбнулся. Похож на птичку в этом своём жёлтом свитере. — Ты просто не услышал. — У меня сверхчувствительные уши. Я Джерард. Мальчик тут же нахмурился, застекленел. И, кажется, принюхался. Помотал головой: — Умеешь же ты вводить в ступор. Я Фрэнк. И вернулся к кубику. Щёлк-щёлк. До отвратительного неправильно. Джерард выплюнул крышку в снег и достал маленький вишнёвый сок. Тот простоял в тепле и стал невкусным, поэтому его пришлось спасать морозным декабрём, ожиданием и ледяными ладонями. Гениально, ну. Джерард распутал шарф, прилипший к подбородку, сделал глоток. Вежливо поинтересовался: — Хочешь? Фрэнк рассмотрел этикетку с вишнями и невежливо цокнул: — Мне нельзя, дурак. Джерард усмехнулся — будто он мог знать, — и быстро затараторил: — Тебе нельзя было брать эту штуку, не умеешь же. Сначала нужно собирать крестики, потом углы, потом рёбра, потом снова крестики. Это просто. Дай сюда. Джерард перевесился через цепь качели, вытащил кубик из рук и стал бережно его крутить. Фрэнк наклонился поближе. Затих. Он действительно напоминал чёрно-жёлтую птицу с биопластом над глазом и привкусом сахарных снежинок. Прикольно. Пальцы замёрзли. В негустой темноте, под слоем облаков, сияющий и обмороженный Джерард собрал грани за пару минут, впихнул кубик обратно в ладони и заулыбался: — Та-дам. Надеюсь, ты запомнил, Фрэнк, потому что я никогда в жизни не собирал его настолько быстро. Чего так смотришь? Глаза Фрэнка небезопасно мигали. Джерард растерянно кашлянул, уткнулся взглядом в колени и, покрутив крышку вишнёвого сока, вдавил её в ребро ладони. Блин. Он всего лишь хотел немножко выебнуться и подружиться. Он захотел с ним подружиться. Редкость для Джерарда, ещё и неудачная. Кажется, Фрэнк решил что-то сказать, но из многоэтажки донёсся раздражённый голос папы Джерарда. Вот что и вправду опасно. Нужно было заранее достать антибактериальные пластыри, минералку и мазь — не доползёт же. Дурак. Джерард соскочил с качели и поглубже запрятал лохмотья бинтов в рукава. Всё-таки сумел помахать на прощание. — Увидимся, Фрэнк. — Когда? Джерард, не ожидавший этого вопроса, запнулся, надул щёки и на бегу пропел: — Pack and get dressed before your father hears us! Маленькая утопическая строчка Radiohead, ставшая для Джерарда чем-то вроде мантры перед сном. «Исполнись. Пожалуйста, пусть это заклинание просто сбудется». Джерард вернулся в квартиру, по которой были разбросаны его тетради с плохими оценками, карандаши для глаз, эмо-одежда, диски Radiohead и Scorpions. Папа всё-таки нашёл его тайник за стенкой. Грустно. Когда раздался щёлк-щёлк ремня, или зажигалки, или чёртовых костяшек кулаков, Джерард услышал медленное: — Закрой дверь на замок.

***

Джерард помнил. Пластиковые пальцы отца, лезущие в его рот и прижигающие язык сигаретой. Раковину в крови и слезах. Мамины фотографии в треснувших рамках. Снегопад за окном, который превосходно будет украшать надгробие (Д. Уэй, 1992-2008). О, как же это будет красиво. Жаль, что никто не придёт посмотреть. Воскресное утро напоминало сгоревшую шарлотку. Джерард тяжело сопел между кроватью и окном, ловил на запястье обломок солнца и плакал. Он задолбался. Счищать кровоподтёки с пяток и локтей, отстирывать носовые платки и вещи, чувствовать боль. Рыдать — тоже. Он так устал. Его комната была крошечной, отсыревшей и паршивой, с отпавшими обоями, с бездарным трупом на кровати. Джерард больше не был человеком. (Д. Уэй, 1992-2008). Это всё, что от него останется. Он слушал гудение проводов и едва дышал. Боролся, наверное. Как трудно. — ...я на подработку, проветри свою комнату, здесь воняет пидорством. Ты меня вообще слышишь? Джерард кивнул. Услышал хлопок двери и потуже замотался в одеяло и шарф. Сжался весь. Папа выбросил с балкона крышки из-под лимонада, нечем даже отвлечь себя. В мусорном ведре ютилась каша от расплавленных карандашей, а журналы про сверхъестественное превратились в подстилки для выпотрошенных окуней и пепла. Изумительная стратегия. Папа оторвал от Джерарда кусок тела, даже не притронувшись, и только потом избил. В качестве традиционной добавки. Практически с ложечки. В полдень Джерард, уставший и скучающий, лежал на полу в больших наушниках. Лопатки изнывали, в коленях нещадно стреляло. Джерард умудрился запихать в себя йогурт с черносливом и не обблевать кухню — то ещё достижение. Редкость, на этот раз удачная. Джерард стянул наушники и стал смотреть телевизор, прижавшись подбородком к коленкам. Корябал пластыри на шее, под футболкой, возле опухшего виска. Сотрясался. — ...кто проживает на дне океана? Бормотал: — ...Спанч Боб. — ...я не слышу-у! — ...грёбаный Спанч Боб! Не я! Джерард бросился в экран резиновой пепельницей, прикусил пульт в целлофане, сжал пальцы на щеках и закричал. (Д. Уэй, 1992-2008). Какой будет его смерть? Он прокусил пульт и в ужасе отбросил его. Встал, пошатнулся, выблевал йогурт с черносливом в кухонную раковину. Влез в пуховик и выполз на улицу в больших наушниках и расклеившихся ботинках. В ушах стрекотал трип-хоп, от которого бурлило в мозгах. Джерард выглядел плохо, пугающе плохо. Он бродил по заснеженным улицам, рассматривая чистоту, счастливых детей и витрины с роскошными платьями. Джерарду было больно, пугающе больно. Он шатался по снежинкам и сугробам, не зная, куда шёл, не разбирая дороги. Джерарду хотелось провалиться в кроличью нору, пугающе длинную нору — и разбиться, чтобы не найти выход. На скрипучей качели снова тот мальчик, тот Фрэнк, в том же жёлтом свитере, с той же чёрной курткой. Та иволга с пирсингом из биопласта. Кубик Рубика был собран неправильно и без конца завывал этим жутким щёлк-щёлк. — Это моё место, — сказал Джерард, снимая с себя наушники. — Тебе разрешаю не уходить, если ты поклянёшься не вести себя нормально. — Оу, — удивился Фрэнк. — В прошлый раз ты не выглядел таким злым. Что стряслось? — Я не злой. «Только не я. Одного Уэя хватит на всех». — Ну так? Клянёшься? — Клянусь. Джерард немного стушевался под всепожирающим, намагниченным взглядом Фрэнка, вздохнул и завалился на качели. Цепь взвизгнула. Как обычно. — Расскажи что-нибудь, — попросил Джерард, тихонько раскачиваясь, — что-нибудь хорошее. — Я принёс тебе сок и чипсы. — Мне? — Ага. Чипсы вчерашние, а сок я купил новый. Был только виноградный, вишнёвый раскупили. Ты вчера не пришёл. И позавчера. — Давай болтать о хорошем. (Д. Уэй, 1992-2008). Ему будет больно? — Ну, в общем, — Фрэнк встал на деревяшку, зацепился за поручень и положил на него подбородок; Джерард сделал так же. — Я тут решил спасти человека. «Спаси меня». Нельзя обольщаться. На сегодня хватит сока, разговоров и чипсов. — Уверен, что ему нужна помощь? — О, ещё как нужна. Фрэнк подцепил ногой рюкзак, бросил Джерарду шелестящую упаковку и пачку сока. С крышкой. Как предусмотрительно. Джерард не сдержался, открутил крышку и положил её на ладонь, вкручивая до инопланетного кружочка на коже. — Почему ты так делаешь? — Спасаю сам себя, — улыбнулся Джерард. Ему показалось, что аура этого места переменилась после этих слов. Что-то сюда пробралось. Что-то перебирало мысли. Что-то пробирало до костей. Это что-то — Фрэнк? Джерард и Фрэнк спешно раскачивались, пытались не свалиться, ловили снежинки и выворачивали карманы, чтобы в них поселился декабрьский ветер. Джерард впопыхах прятал синяки. Фрэнк делал вид, что не замечал их, но всё-таки спросил: — Почему ты пахнешь кровью? Джерард покачался на одной ноге и рухнул с качели в сугроб. Пустая пачка чипсов зашуршала под капюшоном. Фрэнк приземлился рядом. Бесшумно. — Возможно, я вампир, — ответил Джерард, отдёргивая руки от щёк, чтобы не раскрыть ногтями зажившие царапины. — С чувствительными ушами и кровью на языке. — Нет, — мягко отозвался Фрэнк, — ты человек. (Д. Уэй, 1992-2008). Он бы тоже хотел быть птицей. Хотел бы перекраситься и стать вьюрком с красным пятнышком на голове. Фрэнк повернулся к нему, скрипнув шеей и снегом, и нахмурился. — Если у тебя проблемы, я могу помочь. Этот мальчик-иволга лежал совсем рядом с холодными волосами и блестящим пирсингом в брови (как же ему шло) и менял атмосферу, конструируя из неё лёгкость и надежду. Как нелепо. Джерард положил крышку под язык. Улыбнулся: — Если хочешь помочь — подружись со мной. Это всё, что мне нужно. И почему-то он был уверен, что они оба совсем не умели дружить.

***

Джерард помнил. Встречи на старой качели. Безобразные истории и догадки о жизнях друг друга. Фиолетовый от жвачки язык с ожогом благодаря папиной сигарете. Руки. О, как же стыдно и отчаянно их руки прилипали к снегу, лицам, затылкам, чтобы было удобнее целоваться. Первый поцелуй случился тогда, когда Джерард сидел на своей кровати, разглядывал татуировку на шее Фрэнка и говорил: — Долбаный псих. — Ага, — Фрэнк неумело, но целенаправленно приближался. — Тебя ведь родители убьют. — Ага, — совсем рядом. — Можно поцеловать тебя? — Ага. В самой нелюбимой комнате, среди ненавистных вещей и вскрытой пачки бинтов, Фрэнк прижался к Джерарду губами и затолкал внутрь привкус сахарных снежинок. Оживил. Влюбил и влюбился. Он как волшебная иволга-психопомпа, вытягивающая Джерарда из ужаса и мрака, что кусали пятки. — Мы убежим, — сказал Фрэнк. «Лучше бы мы улетели». — Я всегда буду ошиваться рядом. Позови меня, Джи. Когда Фрэнк выскользнул из квартиры, в животе Джерарда моргнул, просыпаясь, страх. Фрэнк всегда умудрялся приручать его. Заставлял закрыть глаза ладошками и отвернуться. Нельзя было обольщаться и надеяться, но Джерард слишком уж несчастный ребёнок, запутавшийся в грёзах. Папа вернулся подвыпившим — а в квартире пахло поцелуями мальчиков. — Кто у тебя был? — Никто. Папа взял молоток. Джерард успел выскочить на лестничную площадку, но был затащен обратно за волосы и выкинут к мусорному ведру, как прокрученный в мясорубке субпродукт. Папа сам закрыл дверь. Сначала сломал Джерарду правую руку, затем закурил и стал щёлкать-щёлкать спичками, бросаясь ими в лужу крови, в опухшую ладонь, в губы. — Иди в ванну, я позвоню знакомому врачу. Если не пикнешь о том, что здесь произошло, я куплю тебе новые наушники и какую-нибудь головоломку. И не думай тащить сюда этих грёбаных соседей напротив. Особенно того наркомана. Лучше бы девочку привёл. Говорил я Донне, что нельзя тебе выходить из комнаты, ты же ебанутый. Джерард доковылял до ванной комнаты и привалился к окну. Его мгновенно вырвало вниз. Остатки йогурта и чипсов (ежедневные подарки Фрэнка) полетели на мусорные баки. Он сполз по подоконнику. Сжал зубами провод стиральной машины и закричал. Снова. Снова-снова-снова. Джерард трясся от боли и бормотал: — Pack and get dressed... Выплакивал бесполезную мантру: — Before your father hears... Выплюнул провод вместе с грустным: — Us. Электричество замигало. Папа ругался на кухне, стуча телефонной трубкой по столу, будто от этого она могла заработать. Нужно вовремя платить по счетам. Как двусмысленно. После короткой тишины Джерард сжался в кошмарный клубок, потому что папа разозлился и принялся колотить дверь. Пришёл отыгрываться. Пришёл за добавкой. Пришёл. — Вернись, — хрипнул Джерард, сваливаясь на холодную плитку, — Фрэнк. За дверью стихло. Ни звука. Утопическая тишина. Джерард не мог поднять голову, которую хотел перекрасить в красный, не мог оторвать сломанную руку от пола. Щека прилипла к плитке. Джерард так и лежал, разглядывая щель под дверью, когда появился Фрэнк — почему-то по ту сторону ванной комнаты. Как он пробрался в квартиру? Фрэнк был весь в крови. Жёлтый свитер вымок, на лице чернели вены. Он медленно опустился на колени, взял руку Джерарда и укусил в месиво на запястье. Тело онемело. Джерарда свирепо заколотило, и изо рта потекла кровь. — Потерпи, Джи. Ты и не такое чувствовал. Сейчас пойдём ко мне, ты только не смотри по сторонам, если боишься. Джерард помнил. Разобранного на кусочки папу, ютящегося в разных уголках квартиры. Плесень под холодильником. Телефонную трубку с глухими гудками. Кровавую иволгу-психопомпу, державшую его на руках. Чужие взволнованные лица — Рэй, Боб и Брайан. О, какие же они заботливые; дали какао, одеяло и надежду. Мертвецы, лезущие через парапсихологию. — Мы всё тебе расскажем, — сказал Фрэнк, склонившись над Джерардом, поцеловав его в почерневшую глазницу, — ты только поспи. Он выключил свет и улыбнулся: — Мы будем ждать тебя, Джи. (Д. Уэй, 1992-2008). Он и впрямь умер.