Одержимый

Это было похоже на проклятье. Франкенштейна тянуло со страшной силой к этому невероятному существу, пронзавшему всё его нутро алыми искрами взгляда. Они падали в бесконечный мрак души человека, разжигая пламя одержимости. Прикоснуться. Ощутить. Стать частью этой бесконечной силы, отдав всего себя. Едкий шёпот памяти и сокрытой внутри мощи чужих душ сводил с ума. Как ты пал так низко, влюбившись в того, чью расу презирал всем сердцем? Уничтожь. Растопчи. Разорви на куски, а затем умри сам, вцепившись себе в горло отросшими уродливыми чёрными когтями. Гнилые слова растекались чернилами по стенкам разума, но испарялись, едва изящная бледная рука прикасалась к белокурым прядям. Красноглазое божество имело власть над думами Франкенштейна столь чудовищную, что все демоны шипели и корчились в агонии, стоило ему обратить мерцающий рубиновый взор на человека. Гранатовая безмятежность омывала в своих водах, даря блаженную пустоту в голове. Франкенштейн предложил всего себя восхищавшему его существу, смешав чай со своей кровью. Душу, разум, жизнь. Можно ли жалеть о том, что ты швырнул своё сердце под ноги скорбного ангела? Сам человек не жалел ни капли. Лучшей наградой за зияющую в груди дыру становились мягкие прикосновения, забиравшие кошмары Копья, лёгкие взмахи угольных ресниц да колыхающиеся на ветру у распахнутого окна волосы. Сама красота была на расстоянии вытянутой руки Франкенштейна. Совершенство. Дышать рядом с ним не представлялось возможным. Лунный свет, ласкающий стройную фигуру у окна, ненадолго развеивал удушающую черноту, корнями-щупальцами вросшую в извилины. Когда тьма внутри всё же брала верх, и человек раздирал свои руки до кровоточащего мяса, вся его суть возносила безмолвные молитвы тому, кто графитными штрихами отпечатался на сетчатке и в мыслях. "Приди же. Благослови. Исцели." И он приходил. Милосердным вестником смотрел глубоко в мысли, едва уловимо улыбаясь взглядом. Прикасался перстами к лицу (казалось, что к самой душе), прогоняя проказу мрака. Киноварный флёр витал в воздухе, а сам тонкий силуэт был очерчен мягким сиянием. В сумасшедшем бреду чувств, растравленных Копьём, Франкенштейн отнимал чужие мраморные ладони от своего лица, сжимая дрожащими пальцами, и шептал обескровленными губами яростную исповедь. Божество молчало, не отнимало своих конечностей, позволяя изливать постыдные тайны в чашу своих ладоней. Боль стекала по ногтевым пластинам и эфемерно капала в полумрак комнаты. В такие интимные затенённые минуты Франкенштейн добровольно возносил себя на чашу весов, каясь в грехах своему печальному ангелу. Покарай, воздай по заслугам, испепели за недостойные мысли! Миг наказания всё не наступал. Помутнение сознания проходило, а Франкенштейн, по-прежнему цепляющийся за руки милосердного божества, сломленно опускал голову. Что-то внутри горело, выло, трещало обугленным остовом, полыхая жертвенным алтарём во славу черноволосого спасения. "Я одержим, Мастер. Вами." "Знаю, Франкенштейн."