Идолопоклонник

      Нос. Наконец последний штрих. Нет, не последний. Складочка у крыла немного не в ту сторону и, кажется, слишком длинный. Это можно будет подправить немного позже. А сейчас — губы. Губы — это, пожалуй, труднее всего: очертания этих нежных алых лепестков неповторимы, а изгиб рождает присущую только ему одному, снисходительную, величественную, но вместе с тем невероятно искреннюю и нежную улыбку. Очень осторожно, острым камнем, драгоценным ятаганом — непревзойдённым оружием, призванным безжалостно крушить полчища врагов, а в самых ответственных местах — собственными длинными и острыми ногтями, так из твёрдого безжизненного куска породы скала превращалась в божественный облик. Позже Хуа Чэн назовёт обширную площадь под горой Тунлу Пещерой десяти тысяч богов, а сейчас юный демон, ещё не обретший титул Непревзойдённого и страх и почитание как со стороны обладающих той же природой сущностей, так и целого пантеона божеств, вытачивал из камня первую статую Наследного принца, низвергнутого божества, Се Ляня. Хуа Чэн помнил знакомый облик до мельчайших подробностей, вплоть до последнего волоска, ниспадающего на гордо расправленные плечи, талантом к искусству он был отнюдь не обделён, недоставало только практики. Это компенсировалось безудержным рвением, и в итоге ещё даже не законченная статуя из простой скалы превосходила схожестью и изяществом самых драгоценных идолов, создаваемых из чистого золота лучшими мастерами своего времени в период расцвета почитания бога войны Се Ляня. Но только Хуа Чэн был перфекционистом. Любой другой сказал бы, что работа идеальна и лучше уже не сделать. Но Хуа Чэн слишком хорошо помнил любимые черты, образ ярким маяком горел в его сознании, и, находя мельчайшие неточности в собственном творении, он видел в камне лишь жалкую подделку, посмевшую покуситься на святой облик, а оттого вызывающую лишь отвращение и ненависть. Выход был только один — добиться абсолютно идеального сходства, так, чтобы статуя могла сойти с места и не отличаться более от живого человека. Хуа Чэн отошёл на шаг и оценил работу критическим взглядом. Ресницы у Се Ляня длиннее и более пушистые. Каждая тоненькая ресничка была вытесана на твёрдом камне в натуральную величину, но демона всё ещё не устраивала проделанная работа. Со вздохом разочарования он приступил к губам. Сперва тонкая, чуть искривлённая полоска. Углубить и чуть раскрыть. Раскрыть… а потом скользнуть языком в приоткрытую щелку, потереться о зубы, а когда последний барьер падёт, жадно исследовать пленительный рот, переплести языки… Демон вздрогнул и заметил, что рука его не двигается, а взгляд прикован к недоделанным каменным губам. Неидеально. Мысли отвлекались. Как он смеет порочить столь чистый образ, как он смеет желать своего бога, следующего тропой отречения от плотских наслаждений, осквернять его своими грязными, недостойными помыслами? Хотелось дать себе пощёчину за то, что посмел поднять взор на совершенство. А потом, он знал, снова отдаться порочной страсти, впиться губами хотя бы в каменные губы. Губы… Острым лезвием ятагана Хуа Чэн высек в скале два лепестка над изогнутой дугой и один, покрупнее, снизу. Словно ненужную вещь, отбросил оружие на землю — Эмин, будто обиженный ребёнок, потерянно моргнул глазом — и продолжил совершенствовать форму острыми ногтями. Пара тонких прожилок, и чуть расширить углубление. Не так. Всё не так. Хуа Чэн видел и помнил до мелочей множество улыбок Его Высочества. Какую изобразить: ту, что радовала толпы народа, восхищавшегося великолепным наследником, блистательно возглавляющим парад; ту, что впервые в жизни одарила теплом и надеждой маленького ребёнка, только что чудом спасённого от смертельного падения со стены; ту, что призывала людей поверить и ещё немного потерпеть, обещала спасение, в то время как в ней самой скрывалась боль и бессилие; ту, что была сплетена с мукой экстаза, когда тело горело в агонии наслаждения от одурманивающего яда; ту, пугающую в своём безумии, когда он уже не мог отличить себя от Безликого? Но губы статуи не походили ни на одну из них. «Ваше высочество. Ты достоин идеала. Я построю такой храм, по сравнению с которым все храмы всех небожителей будут казаться лишь жалкими развалинами». Статуя вызывала раздражение. Почему не получается? Губы всё ещё были совсем не той формы. Раз за разом Хуа Чэн исправлял контур, всё жёстче проводя ногтями по твёрдому камню, кроша его в пыль. Но вот одно слишком сильное надавливание — кусочек камня под пальцами, обозначающий выступа верхней губы, откололся и с лёгким стуком упал в кучу себе подобных осколков. Обезображенное лицо уставилось будто бы беззубым ртом. Нет! Как это исправить? Хуа Чэн зарылся руками в груду камней, выудил отвалившийся кусок и стал судорожно прикладывать его к нужному месту. Бесполезно — камешек никак нельзя было присоединить так, чтобы не осталось следа, а без этой крохотной детали вылепить лицо так, как было нужно, уже не вышло бы. «Как я мог?! Как я мог обезобразить твой прекрасный облик?!» Губы демона дрожали, он судорожно сжимал и разжимал кулаки. «Ты должен был стать совершенной копией, как ты смеешь коверкать его воплощение?!» Гнев, обращённый на безжизненный камень, пеленой застлал глаза, тяжёлый кулак с треском врезался прямо в высеченное лицо. Боли не было, только под костяшками пальцев осыпались крошкой долго и кропотливо вырезаемые тонкие детали. «Нет, нет, нет, нет!!! Что я наделал?!» — Хуа Чэн опустился на колени и обхватил руками нижнюю часть статуи, в которой угадывались намётки изящной фигуры. Эти никчёмные руки. Он не может ничего, не может даже сделать статую своего божества, чтобы поклоняться ему. Хуа Чэн потянулся к валявшемуся в ногах ятагану. Серебряное лезвие блеснуло отражением, он вонзил остриё в собственную руку. Легко рассекая плоть, Эмин почти насквозь прошил предплечье. Глаз на клинке вращался с бешеной скоростью, а сам он рвался из рук, будто для него было чем-то совершенно немыслимым причинять вред своему хозяину. Но Хуа Чэн лишь крепко держал рукоять, тупо уставившись на рану: ни боли, ни крови. Наконец он выдернул клинок и злобно отшвырнул его прочь. «Почему вся боль досталась тебе? Почему я не могу забрать даже частичку её, её воспоминание или хотя бы приближённо почувствовать, на что она похожа?» Он ненавидел свою беспомощность и свою природу. Так хотелось быть сейчас с Се Лянем: где он, вдруг он нуждается в его помощи? Но Хуа Чэн знал, что у него просто нет больше сил смотреть, как мучается его принц, и не иметь возможности помочь. Он, презираемый всеми ребёнок, вестник несчастий, родившийся под несчастливой звездой, должен был стать сильнее, намного сильнее, чтобы впредь защищать Его Высочество от любого, кто посмеет бросить на него косой взгляд. Когда он выйдет, а он отсюда выйдет единственным, он уже будет Непревзойдённым демоном. Но прежде в этой пещере он построит храм, и неважно, сколько лет уйдёт на это, статуи храма будут совершенны. Хуа Чэн поднялся с колен и взглянул в лицо обезображенного идола: «Ты — не он, ты — неудачный опыт». Он поднял ятаган и тремя точными взмахами окончательно раздробил камень, оглянулся, нашёл взглядом другой, кажется, подходящий. Он вдруг понял: не надо было пытаться собрать все образы воедино, его принц в каждый момент времени особенный и в каждый из этих моментов достоит запечатления. Он сделает больше статуй, хоть десять тысяч, чтобы передать в застывших мгновениях совершенный образ Се Ляня. Очередной камень крошился под ударами тяжёлого тесака, постепенно приобретая очертания изящной мужской фигуры в роскошных одеждах, уверенно владеющей мечом в постановочном сражении. Именно таким Хуа Чэн увидел его в первый раз. «Ваше Высочество, я приду. Я отомщу всем, я отплачу им за всю ту боль, что так несправедливо досталась тебе. А потом — я заберу тебя и сделаю счастливым. Я клянусь, я приду. Только дождись».