Мамин сыночек

      Чимин долго смотрел на ромашки в своих руках, всё никак не решаясь выбросить их в близь стоящее мусорное ведро. Ему нечасто дарили цветы, точнее другие люди, помимо его настойчивого поклонника с приевшимся именем Мин Юнги. Что вообще было в его жизни хорошего, кроме подарков, комплиментов, помощи и ещё кучи пунктов от идеального человека, полностью отдающего Чимину свою душу и сердце.       Вина и радость затапливали тело сладкой негой с кислотным лимонным вкусом, оседающим на нёбе. Как же сильно ему нравился Юнги до дрожи в пальцах и задушенных вздохов по ночам, с такой же отдачей его родители ворчали на «непутевого парня», сдавливая на хрупкой шее петлю.       Чимин — несамостоятельный трус, он признал это так давно, что данный факт не ранил, воспринимаясь данностью. Родители говорили: «Ты ничего не сможешь без нас, ты одет в шелка, ешь досыта, учишься на престижную профессию и после этого смеешь неуважительно разговаривать с нами?» Он терпеть не мог брендовые вещи, потому что они каждый раз напоминали ему, что он двадцатитрёхлетний содержанец. Правильная еда, которую родители впихивали ему каждый раз, была тошнотворной, он был бы рад отдать всё это ради какого-нибудь дешёвого сникерса по скидке. Но всё это растворялось в пространстве, как пылинки, перед его будущей профессией экономиста, которую он терпеть не мог, и тем, что каждый его шаг оценивали и критиковали.       Утром он медленно одевался, вновь провозившись весь вечер и ночь над заданиями и конспектами, которые давались ему с отчаянными усилиями, не лезли в голову. Жутко хотел спать и пил спрятанный от родителей кофе, те каждые три дня наведывались к нему в квартиру, проверяя, правильно ли он ест и не «трахался ли он с тем зеком в кожаной куртке». Он был благодарен судьбе, что университет находился так далеко от его дома, хотя бы здесь можно было выдохнуть спокойно, если в голову не лезли навязчивые мысли о неожиданном визите.       А в ненавистном университете появлялся тот самый уголовник с выкрашенными в белый цвет волосами, ожидающий его с букетом цветов и зажатой в зубах сигаретой. Чимин не понимал, чем заслуживал такое внимание, за какие заслуги, он ведь жалок. У него не было сил освободиться от оков родителей и отвадить от себя ожидающего ответа Мина. Внимание с его стороны было словно глоток холодной воды посреди ужасной жары в пустыне. Сначала он правда думал, что образ бэдбоя с полной свободой, хлынувший на него фонтаном новых эмоций, поразил его в самое сердце, и влюблённость его была выдумана и пуста. Через полгода это оказалось маленьким дополнением, а не полноценной причиной.       Они не встречались, но Юнги целовал и позволял это Чимину где-то там без лишних людских глаз.       Чимин никогда не говорил, что любит, но тихо скулил под жаром мужского тела, нависшего над ним, перед тем, как тот с влажным чпоком входил в хорошо растянутый анус.       Юнги перестал ждать ответа спустя год, но продолжал каждый раз с наслаждением кричать, говорить, шептать три коротких слова.       Чимин трижды пытался уйти из-под покровительства родителей. Впервые это произошло, когда он устроился в магазин, спустя неделю родители закатили скандал прямо на рабочем месте и, насупив брови, следили за тем, как испуганный парень подписывал злосчастное заявление на увольнение.       Второй раз хватило нескольких слов, чтобы заставить его покинуть работу в книжном и прореветь три дня. Те настойчиво, несколько озлобленно твердили одно и то же, упоминая, что ему нечего водиться с человеком, у которого в кармане одни глупые мечты и проездной билет на автобус.       В третий раз он пытался поговорить по просьбе Юнги, который жаждал разговора. Они сделали вид, что всё поняли, и не успел Чимин обрадоваться, как на Мина поступило заявление от полиции, якобы тот держал в заложниках их сына. Через полчаса Пак вернулся в свою квартиру и удвоил свой рекорд длительности истерики, прекратив лишь когда услышал изнеможденный голос в трубке. Посадить его и вправду не смогли бы, но задержать до выяснения обстоятельств вполне. Эта фальш так и сквозила отцовскими деньгами, Чимина как свидетеля не запросили ни разу.       Юнги предлагал сбежать, эта мысль была сладкой на вкус, но после он смотрел на пустые пачки дешёвого рамена, те, на которые хватило денег, и убитую в хлам квартиру Юнги и… боялся. Страх и ненависть на себя самого лежала тяжёлым грузом на сердце, но Мин лишь понимающе улыбался, ничего не требуя. Чимина действительно воспитывали в богатстве, каждая его ошибка решалась родителями. Даже понимание своей роли в их жизни как марионетки не давало возможности выбраться из пекла его разума.       Отношения вели в никуда, хотя даже сложно было их так охарактеризовать.       Конец наступил неожиданно. Они немного выпили, алкоголь вскружил голову и развязывал не только язык, но и освободил разум от тяжёлых дум. Приходить вместе в съёмную квартиру Чимина было не впервой, главное, после этого было хорошо убрать комнату, будто никто до этого не «трахался с тем зеком в кожаной куртке» на кровати.       Люди провожали их неоднозначными взглядами, совершенно разными: кто-то презрительно морщился, кто-то просто удивлённо провожал их с дверей лифта, где они никак не могли перестать целоваться. Жар расползался по их телам, мучительный и желанный. Вязкая слюна изредка капала со рта прямо на одежду.       Они завалились под оглушительный смех в прихожую и разбили вазу, с так и не выброшенными ромашками, но это точно не интересовало два возбуждённых, молодых организма, полных энергии и желания. По привычке падая на кровать вместе, они с лёгкими смешками подползли ближе к подушкам, на время забывшись в сладких, крошечным поцелуях и далее глубоких, откровенных, влажных. Юнги прикусил нижнюю пухлую губу, насладившись недовольным хныканьем, и водил рукой по прикрытому одеждой члену мальчишки, сам мучаясь болезненным стояком.       Скользнул ниже, прикасаясь к открытой шее, стараясь не оставлять следов, наслаждаясь тем, как Чимин зарылся под его рубашку и елозил пальчиками по его телу вверх и вниз, не забывая после помучить карамельные соски. Юнги не был таким чувствительным, как его недо-парень, но это всё равно было лучшим, тем, в чем он нуждался, — в ласках и проявлению любви. Он так часто сомневался, стоит ли это всё продолжать, что такие моменты стали очередной дозой Пак Чимина, и он сразу отвергал эту мысль. Даже не мог представить свою жизнь без Пака, ожидаемо вместо этого сравнивая их расставание с пыткой. Глупые чувства, сжирающее его вполне ясные до этого мозги.       Одежда полетела на пол, пока влажные от пота тела прилипали к друг другу, словно липучки. Юнги огладил пальцем промежность мальчика, перевернул на спину податливое тело, руки же мяли упругие ягодицы, а язык скользил по каждой складочке под громкие стоны и жалобное «пожалуйста», не привязанное ни к каким иным словам. Чимин ёрзал по простыням, испачкав их в предэякуляте, тая, как мороженое под солнечными лучами.       Юнги и представить себе не мог, что Чимин задумал, продолжая ласки и наслаждаясь чужим голосом. Анус был немного покрасневшим, потому что он утром растягивал его в душе, ещё в своей квартире. Не рискуя, он сначала решил проверить, прежде чем всунуть без сожалений член, вытянул из карманов джинс, валяющихся на полу, смазку и презервативы.       Чимин решил не терять время зря и подвинулся поближе лицом к уже слишком знакомому члену, сразу же вбирая весь его полностью, слыша, как сверху зашипели и ругнулись. Прикрыл глаза, едва не задохнулся от столь умелого минета в своем исполнении, из-за которого едва мог дышать. Спасала лишь двухгодовая практика их «отношений», вместе с особым талантом, который постоянно упоминал Юнги.       Алкоголь медленно и верно выветривался с головы, возвращая на место страх, он решил избавляться от проблем слишком радикально. Сразу после того, как неделю назад его родители узнали о их связи, они сообщили, что Чимин уезжает заграницу. Он не был готов покинуть то, ради чего, как оказалось, жил, возвратившись к существованию.       Стоило прекратить это раньше, страх, который жил с ним всю жизнь, вдруг сработал ему на руку. Больше всего на свете он боялся потерять Юнги.       Мин не дал возможности ему снова впасть в панику, перевернув его на спину и медленно скользнув двумя пальцами внутрь, благодаря утренней растяжке те быстро вошли, а после к ним присоединился третий, и чуть позже — четвёртый.       Чимин откинул голову, сжимая руками простынь, и жмурился от того, насколько приятно подушечки пальцев кружились вокруг простаты. Смазка пошло хлюпала внутри, стоны усиливались, а стрелка часов неумолимо приближалась к семи часам вечера.       Пальцы покинули нутро, заменяясь венистым крупным членом, и Чимин кричал ещё громче, даже не стараясь убрать капельку пота, стекающую вниз. Толчки из медленных превратились в быстрые, а громкое сбившееся дыхание смешивалось с хриплыми стонами, создавая какофонию звуков, ласкающих слух.       Чимин отчаянно схватился за потную крепкую спину, изредка расцарапывая её ногтями вместе с особо глубокими толчками. За пеленой наслаждения они не заметили, как хлопнула дверь, и в спальню, громко топая, двигались его родители.       Когда-то давно его родители сказали ему одну короткую фразу: «Если когда-нибудь ты переспишь с этим зеком, можешь забыть про наше существование».       Чимин отчаянно желал потерять ту нить, которая связывала его с родительским домом, решившись на такой шаг. Снова врать о том, что он девственник без дурных мыслей, не было сил. Каждый день их навязанная забота отравляла ему и рядом находящимся людям жизнь. Если не сейчас, то никогда. Независимо от того, как долго продержится их любовь с Юнги: вечность или три недели, свобода то, в чём нуждалось его нутро.       Юнги низко зарычал, кончив внутрь, а вслед за ним и Чимин с широко открытым ртом от неги, укутавшей тело, оргазма. Напротив него стояли родители, мама встретилась с ним взглядом, с теми самыми мрачным глазами, полных недовольства.